Летняя ночь коротка

Ничего не изменилось. Земля не разверзлась на следующий день, когда от стыда Бакуго боялась спуститься в столовую. Их занятия, посиделки у озера и дома, игра в шахматы против Джеймса, которому они проигрывали что вместе, что порознь — всё осталось как прежде. Это одновременно и успокаивало, и огорчало девушку. Кацуки упорно себя убеждала, что это к лучшему, полностью посвящала себя обучению Тодороки, у которой наконец выходило выучить своё первое произведение не по указке, а самой. И всё же девушка частенько засматривалась на то, как смешно пряди выбиваются из косы к концу урока, как равномерно колышется бантик на шее, практически в такт музыке. И всё же это было платье — незаметный дополнительный шов на самом краю юбки был ключом к этой маленькой загадке. На радостях, что она выучила произведение, Тодороки садится за фортепиано даже после обеда, а потом и поздним вечером Бакуго слышит из-за стены знакомые ноты. «Как по-детски», — думает девушка и идет укладывать спать этого счастливого ребенка. Тодороки, как обычно, не слышит никого и ничего вокруг, с радостной улыбкой играет простенький вальс и даже не слышит, как Бакуго зашла и встала рядом, опираясь на крышку фортепиано. Похоже на то, как они занимались в школе — у Шото такое же радостное лицо в мерцающем свете свечей. Красиво, думает Кацуки, практически не слыша мелодии. Звучит последний пассаж и девушка отрывает пальцы от фортепиано, удовлетворенно откидываясь назад. Она наконец замечает Бакуго и сразу же интересуется: — Я тебя разбудила? Кацуки отрицательно качает головой и Тодороки не продолжает. Она встает с места и медленно, словно боясь спугнуть, подвигается к Бакуго. Ближе она ещё прекраснее, думает Кацуки, и помогает их пальцам переплестись на шершавой поверхности пианино. Всё вокруг очень быстро становится неважным, когда глаза сами закрываются от саднящей близости, а спустя всего лишь мгновение губы наконец преодолевают миллиметры, немым вопросом повисшие между ними с той трепетной танцевальной ночи. Касание длится лишь секунду и на губах снова только ветер, но в этот раз он там не останется. Тодороки уже хочет отстраниться и спрятать румянец за длинными волосами, но Бакуго придерживает её за талию. Минуту они смотрят друг на друга, не отрывая взгляда, и притяжение не дает осечку. Алиссум в эту ночь особенно сладок.

***

В комнате темно, но что-то будит Бакуго так, будто ей в глаза упал яркий солнечный луч. И она думает, что это чувство прекрасного, ведь зрелище перед ней превыше любого искусства. Утренний свет пробивается сквозь неплотно задернутые шторы и, дойдя до кровати, рассеивается на молочно-белой коже. Он не мешает сну, ведь длинные волосы закрывают лицо и шею, струятся по подушке. Кацуки как можно аккуратнее откидывает пряди назад, особенно ту, что прилипла к приоткрытым губам. Девушка невольно улыбается — с них куда красивее слетает её имя, чем очередная унылая песня на уроках хорового пения. Шото укрыта лишь по пояс, а в комнате ещё по ночному свежо, поэтому Бакуго старается аккуратно подтянуть одеяло, но наконец её действия замечают. Сначала чуть вздрагивают ресницы и Тодороки ерзает на мягких простынях, рукой находит Бакуго рядом и придвигается ближе, разрушая все попытки девушки её укрыть. Она наконец открывает глаза и единым движением ведет ладонью по телу Бакуго, повторяя все изящные изгибы. — Что ты делаешь? — недовольно шепчет девушка, не предпринимая попыток скинуть настойчивую руку. — Проверяю, не сон ли это, — взгляд Тодороки останавливается на саднящих после ночи губах, но она приподнимается на локте и целует округлое плечо. Не успевает Бакуго ответить, как в дверь раздается стук. «Джеймс!» — их одновременно простреливает осознание. — Под одеяло, — в панике шепчет Тодороки и Бакуго не видит иного варианта, как согласиться. Она ныряет с головой и изо всех сил прижимается к Шото, утыкаясь ей в живот. — Доброе утро, юная леди. Мистер Лоренс неспешным шагом идет по комнате, выполняя свою повседневную рутину — оставляет воду на туалетном столике и раздвигает шторы. Бакуго слегка пинает Тодороки: её ночная сорочка, вообще-то, валяется рядом с кроватью и единственная причина, по которой Джеймс её ещё не заметил — окно и столик находятся в противоположном конце комнаты. — Джеймс, — несмело отзывается Тодороки, но мужчина всё же поворачивается. — Я вчера занималась допоздна, поэтому спущусь к завтраку чуть позже. — Понял, — немногословность дворецкого сейчас выше всяких похвал, но тут он подходит ближе и склоняется над кроватью. — Вам нездоровится? — Нет-нет, — от паники Тодороки ещё сильнее прижимает Бакуго к себе. К величайшей радости последней, ей же как раз хотелось попрактиковаться выживать в пространстве с ограниченным кислородом. — Просто я попросила Кацуки провести занятие вечером и мы упустили ход времени. Нервный смешок в конце явно был лишним, но беспокойство на лице Джеймса всё же сменяется обычной улыбкой. — Тогда я не буду беспокоить и юную Кацуки тоже. — Да, я загляну к ней сама позже, — расслабляется Тодороки и Бакуго наконец может глотнуть хоть немного воздуха, стараясь делать это как можно тише. Когда дверь наконец хлопает, она спешит вынырнуть из-под одеяла, всё так же прижимаясь к Шото. — У тебя убийственные способы прятать любовниц, — слова вылетают прерывисто, ведь девушка жадно хватает ртом воздух. — Думаю, мне нужно немного практики, — с совершенно серьезным лицом отвечает Тодороки, а через мгновение они обе фыркают смехом.

***

Ничего не изменилось. Их занятия, посиделки у озера и дома, игра в шахматы против Джеймса, которому они проигрывали что вместе, что порознь, танцевальные вечера у миссис Браун — всё осталось как прежде. Только вот наградой за хорошо сыгранную пьесу стал быстрый поцелуй наперегонки с дворецким, идущим звать их к обеду. Или же причина убежать от настойчивых кавалеров в ночной сад пряталась чужом дыхании на своих губах со сладким привкусом лета. Но когда дни становились холоднее, а время, казавшееся бесконечным, неумолимо подбегало к концу, на сердце камнем опускалась тоска.

***

Небо затянуло тучами, а порывистый ветер, уже лишенный той мягкости, присущей ему летом, беспощадно напоминал о скорой осени. В такую погоду девушки обычно оставались дома — проводили время в комнатах или играли с Джеймсом в уютных креслах библиотеки. Но сегодня их тянуло к озеру. Точнее, к цепочке озер. Тодороки, положив голову на колени сидящей на земле Бакуго, тихо рассказывала о том, что они простираются довольно далеко и раньше были одним огромным водоёмом. Но время и люди заметно иссушили его, да так, что теперь их соединяют лишь тоненькие ручейки, а некоторые и вовсе разорваны навсегда. Ампио — самое большое, поэтому и носит название «широкого», хотя на первый взгляд оно довольно компактное. — Наверное, раньше оно было похоже на море, — мечтательно протянула Шото и прикрыла глаза. Ей хотелось говорить и говорить, только бы растянуть этот момент навечно. — Я бы хотела нарисовать море… — Думаешь, там другая вода? — с улыбкой спросила Бакуго и немедленно получила возмущенный взгляд в ответ. — Конечно, оно ведь необъятное, — Шото раскинула руки, пытаясь убедительно изобразить — насколько. — Простирается на весь горизонт, и на нем качаются не маленькие лодочки, а огромные корабли… И Тодороки снова начинает пересказывать письма матери, пока Бакуго мягко гладит её плечи и перебирает волосы. Историю её семьи она услышала в одну из ночей, когда Шото приснился кошмар. Услышала и сохранила в сердце, словно это была и её рана тоже. С каждым днём между ними накапливается что-то, от чего предстоящая разлука казалась всё более невыносимой, практически нереальной, словно тот же ночной кошмар, от которого нужно только лишь проснуться. Но вот только она вполне реальна. Ещё год в пансионе и они должны будут выполнять то, для чего в них вдалбливали этикет и хорошие манеры, пытались привить кроткость и хозяйственность. Тодороки наверняка найдут партию под стать не столько ей, сколько её отцу, чтобы часть его компаний досталась в хорошие руки. У Бакуго же не столь строго, но Мицуки позаботится о том, чтобы пристроить дочь в хорошие руки рано или поздно, независимо от того, как сильно сама девушка будет этому противиться. И со временем забудутся мечты, запылится фортепиано в углу и засохнут краски, не дождавшись своего места на прекрасных полотнах. И вроде ничего с этим не поделаешь…

***

Кацуки уезжает на три дня раньше, чтобы успеть подготовиться к возвращению в пансион. В этот день не идет дождь, как бывает на страницах любовных романов, но и солнце не спешит показываться на небосводе, предпочитая стыдливо прятаться за пушистыми облаками. Её вещи собраны и загружены в повозку, а Тодороки отослала Джеймса ждать у ворот. Они не знают, что сказать. Момент, который они ждали и боялись, настал, но каждый раз, когда кто-то из девушек порывается сказать хотя бы «прощай», слова застряют в горле тугим комом. Но они не могут стоять вечно и первой отмирает Тодороки. — Кацуки, прими это, — она протягивает сверток, по очертаниям — очередная картина, одна из десятков в её комнате. Девушка смотрит в пол, а когда пальцы Бакуго сжимают сверток в другой стороны, она не хочет отпускать. — Спасибо. Шото, … — Кацуки на секунду запинается от пронзительного взгляда, который поднимает на неё девушка. Но сейчас она может сказать только: — Не забывай следить за своей комнатой.

***

Колеса повозки тихонько поскрипывают, а ветер нещадно пробирается в цели. В этот раз она закрытая и это только на руки Бакуго — она может не сдерживать подступившие к глазам слезы. На коленях лежит развернутый пакунок. Очередная картина из десятков таких же в комнате Шото: всё то же озеро в ясный день. И одновременно — единственная и неповторимая, с самой важной деталью: девушкой с непослушными волосами соломенно-желтого цвета.

***

При чем тут комната? Что это вообще было? На Тодороки нахлынул запоздалый гнев. Неужели она была настолько безразлична Бакуго, что та смолола какую-то чепуху и побыстрее уехала. Наверняка теперь смеется над ней и над её подарком. Фантазии нахлынули такие яркие, что печаль сжала горло тугим комом, казалось, намертво перекрывая поток слёз, а злость не давала усидеть на месте. Шото решила прогуляться, чтобы немного успокоиться, но каждый уголок и каждый житель, встречавший её по пути, будоражил в памяти совершенно свежие воспоминания. О них. Вместе. Это сводило с ума и Шото, срываясь на бег, вернулась домой. Откинув шальную мысль о том, чтобы на зло Бакуго сменить комнату и никогда больше не появляться в своей, девушка пробежала через свою мастерскую и упала на кровать. Но даже тут… Всё хранило запах духов Кацуки — свежих, едва заметных, но Тодороки узнает их из тысячи. И он, на удивление, успокаивал её, несмотря на то, что его обладательница была причиной гнева. Шото глубоко вдыхала аромат, прокручивая в голове картинки их жизни за эти два месяца. Слёз всё ещё не было. «Смотреть за комнатой, значит» Когда эта мысль перестала вызывать такие бурные эмоции, девушка медленно поднялась с кровати и решила всё-таки выполнить странную просьбу или как это вообще назвать. Она неспеша прошлась сначала по спальне, не оставляя без внимания ни один закуток. Затем девушка перешла в мастерскую. Её можно было бы окинуть взглядом, просто стоя на месте: фортепиано под одной стеной и мольберты с холстами около другой — вот и вся мебель. Ощущение наполненности давали лишь картины на стенах. Кстати, она ведь несколько дней ничего не рисовала, откуда на мольберте холст? Несмотря на всю апатию, резко накатившую от этой проверки, Тодороки поплелась к мольберту и присмотрелась. Картина, если это была она, была развернута лицевой стороной от Шото, а к обратной стороне булавкой прикреплена записка, от вида которой сердце снова забилось, как сумасшедшее. «Надеюсь, с этой запиской не случится той идиотской истории с внезапным ветром, который унесёт её прежде, чем ты прочитаешь. Кратко: через четыре дня в 6:30 утра из Льена отправляется поезд дальнего следования до Сан-Ло-Кано (можешь свериться со справочником у Джеймса). Я буду ждать тебя у центрального входа в вокзал. P.S. Не забудь побольше холстов, если ты, конечно, не передумала рисовать море» Кап. Кап. Кап. Слёзы сами начинают катиться по щекам и Тодороки не предпринимает попыток остановить их. Она наконец смотрит на картину и рыдания окончательно застилают глаза. На ней её собственная спальня и сама Шото, мирно спящая на кровати под единственным лучом утреннего света, пробившегося из-за штор.