Своими именами

Спал Сергей долго, оттого и подозрительно хорошо для самого себя. Так долго, что в самом сне чувствовал напряжение, дескать, забыл о чем-то очень важном. Бывают такие сны, из плена которых выходить совершенно не хочется, так бы и проспал сто лет. Нега ласково укрывает пушистыми облаками, душа счастлива и спокойна, как никогда, будто бы отмучался и попал-таки в рай. Жилин всеми силами пытался выгнать чувство напряжения, чтобы насладиться этим моментом еще немножечко, прежде чем придется снова продрать глаза и куда-то идти. Стоп. Куда-то же действительно надо было идти. Напряжение усилилось и превратилось в звук. Звук дверного звонка. Игорь. Жилин испугано распахнул глаза. На часах восемь вечера. Катамаранов застал его врасплох. От рьяного нетерпения Игорь затарабанил по двери. Правильно, ведь неизвестно, сколько он за нею стоит. Сергей хотел было ринуться открывать двери в неглиже, но его пикантное положение не позволяло. Тогда он поспешно взял полотенце из ванной и обмотался им. Нервно поворачивал вертушок на двери, руки чуть дрожали, с первого раза даже не получилось ухватиться. Открыл. На пороге стоял недовольный Катамаранов. Он смотрел на полковника, насупив брови, то ли от недоумения, оценив его внешний вид, то ли он того, что прождал его слишком долго. Жилин сконфуженно поджал губы и избегал взгляда, он отступил назад, как бы разрешая товарищу пройти внутрь. — Жилин, это мне или тебе надо? Ты чё, только встал? — пусть слова и звучали грубовато, в голосе слышались нотки усмешки. Сергей хотел сначала начать оправдываться, но потом вспомнил, что о времени они не договаривались, а значит вины на нем нет совершенно никакой. Лицо исказила гримаса уверенности, Катамаранов молча его наблюдал, проходя внутрь. — Откуда я знал, когда ты придешь, мой дорогой? Мы о времени же… не условились. — Твоя правда, Серёга, — Катамаранов присел на диван, положив лодыжку на колено. К слову, он был чист. Его волосы, как оказалось, совсем-таки не были черными, а кожа не серой, а очень даже белой с темным отливом. Сергей усмехнулся своим мыслям, осознав, что Игорь будет таким до первого болота. Пьян Катамаранов был самую малость, то ли из уважения, то ли действительно собирался водить Жилина по лесу, не впутывая в странные ситуации и не проводя обряд крещения в дурной воде. Сергей наблюдал его с улыбкой, Катамаранов, почувствовав на себе пристальный взгляд серьезно попросил собираться быстрее, ведь он не зря пришел именно сейчас — на закате самая красота. Сергей помыл голову с мылом, а также почистил зубы для уверенности, ведь не было в этом гигиенической значимости. Он облачился в спортивный костюм темно-синего цвета и смущенно посмотрел на себя. Да, прошло много времени с тех пор, как он в последний раз выбирался куда-то не по долгу службы. Спортивный костюм сидел на нем не так замечательно и почетно, как форма, оттого он растерял повседневную уверенность, жившую в нем со времен принятия присяги по окончанию «учебки» в милиции. В спортивном костюме совсем не чувствуешь, что закон на твоей стороне, что ты имеешь какую-то власть, ведь на нем нет погон с тремя звездами, глядя на тебя в спортивном костюме, люди не испытывают уважения и легкого волнения. Сергей долго крутился перед зеркалом, принимал разные позы, стараясь казаться себе уместным, пока наконец его не застал Катамаранов. — Да красивый-красивый, пойдем уже, — с этими словами он за шиворот вытянул Сергея из ванной. Пока тот завязывал шнурки на своих кроссовках, Катамаранов крайний раз оглядел его квартиру и выдал как вердикт: — Животное тебе нужно, как же ты без зверушки живешь? — Мне тебя хватает, горе моё, — отшутился Жилин, характерно посмеиваясь себе. Шли молча. Каждый думал о своем. Жилин чувствовал неловкость и с каждым километром краснел все сильнее. Воспоминания наполнили сердце тяжестью, старые раны снова открылись, и сердце больно защемило, ком подступил к горлу, шаг ускорился. Исступление. Жилин часто дышал, и каждый вдох отзывался тревогой в самом стержне его естества. Хотелось и убежать, и влезть в драку, и закричать. Руки чесались сделать что-то безрассудное, Сергей кусал щеки изнутри. Катамаранов же внешне был абсолютно спокоен, чем в тайне раздражал Жилина. Какого чёрта он спокоен, когда в сердце Сергея вот-вот извергнется вулкан? Потому что Жилин знал, куда они идут, а ведь пообещал себе больше туда не возвращаться. И даже если не целенаправленно туда, это место они посетят обязательно, это написано мелким шрифтом в договоре с сомнительной фирмой, и ты подписываешь, пусть и ощущаешь притуплённую тревогу. С каждым километром, картинки, вспыхивающие в воспаленном сознании, становились всё ярче и всё детальнее, а ком в горле всё больше и жестче, пока совсем не сковал голосовые связки мужчины. Он вспомнил всё: и сборник стихов, и поезд, и клюкву… Зачем? Зачем он это сделал? Искристыми от волнения глазами он исподтишка поглядывал на Игоря, как девственница, ломая пальцы и глубоко, но рвано, дыша. «Он вымылся и не пил почти, значит для него это важно?» — сомневался Жилин. Вошли в лес и заметно замедлили шаг, осмотрели друг друга, едва-едва улыбаясь. Они без слов понимали, что сегодня состоится серьезный разговор, но сейчас беседовали лишь взглядами. Катамаранов незаметно приподнял уголки губ, стараясь не выглядеть двусмысленным и не спугнуть взволнованного Жилина, ведь не дай Бог, он подумает, что Игорь смеется над ним. Муравейник. Игорь обошел его, привлекая внимание своего экскурсанта. Жилин решил отвлечься на природу и найти в ней душевный покой, но, как и много лет назад, рядом с Игорем любой покой терялся, с какой стороны не посмотри. — Вишь муравейник? Одна сторона пологая, другая крутая, — Жилин едва заметно кивнул, — Та, что пологая — к югу. После недолгой паузы он подумал и продолжил. — Ты похож на муравья, Жилин. — Почему? — изумился тот. — Они не спят, все время работают и берут на себя в сто раз больше, чем сами, — Сергей воспринял это как комплимент, хотя такая непосильная иной раз деятельность — не более, чем избегание одиночества; он грустно улыбнулся этой мысли. — Занятно, голубчик. — На сову ты тоже похож, — это в объяснении не нуждалось, Жилин и сам прекрасно знал, что его смех напоминает ухание совы, чуть смутился. Никаких изменений лес не внес: Жилин лишь старался успокоить свои чувства, отчасти игнорируя природу, любуясь, пожалуй, только поверхностной ее красотой: догорающим закатом, солнечным светом, ласкающим зеленые листья и теплотой воздуха. В Катамаранове же воспрянула жизнь, он чувствовал себя, как дома, несознательно улыбался и слушал запахи зелени и земли. — Мох, гляди, — он за плечо направил товарища к дереву. — Северная сторона. Скоро стемнеет. Вишь, небо ясное, щас засыплет небо звездами. — Кто засыплет-то, хороший мой? — умилился детской наивности Жилин, вспоминая облик Игоря, каким он был в выпускном классе. — Тот, кому это нужно, — сослался Игорь. По коже холодок. «Он это нарочно?» Воспоминания захлестнули разум и стали невыносимы. Начало одиннадцатого класса. Тёплый сентябрь, бабье лето. Урок литературы. Игоря в такое время крайне редко можно было застать в школе, а родителям не звонили — почтенные лица Катамарановска беспокоили лишь по самым важным вопросам. Ну, прогуливает и прогуливает — чёрт с ним. Все долги сдаёт, а проблем не создаёт, что уж тут поделаешь? Больше всех за него заступался географ Вячеслав Геннадич, которого ребята за лысину прозвали Глобусом. «Мальчика тянет в лес, к природе! Он в походах так чудесно себя проявляет! Вот увидите, он у меня геологом станет, таким замечательным!» На уроки литературы Игорь ходил и практически не пропускал их, а всё потому что сидел с Жилиным за одной партой. Вторая парта первого ряда, у окна, откуда неизменно весь сентябрь лились горячие солнечные лучи, так и искушающие уйти гулять после первого же урока. Это решение, — посадить ребят вместе, — было воистину гениальным, и впоследствии их посадили вместе и на русском языке, да на математике. Приходилось посещать. Перед ребятами сидели две отличницы-подхалимки, любимицы Марьи Алексевны, учительницы литературы. Раньше, классе в восьмом, девочки не похвастались бы своим соседством с Катамарановым, но со временем он стал возбуждать в них интерес, и они часто поглядывали на него, ведь он такой самобытный и дикий!.. Литературу юноши любили больше всего. На литературе у них был секрет. Этот секрет был настолько секретным, что даже между собой они о нем не говорили, друг на друга не смотрели. Опустив прилежащие друг к другу руки под стол, уложив их мягко на промежуток между стульями, который, к слову, за осень совсем пропал, — чему бесстыдно скалился Жилин, — они касались друг друга парой пальцев, то нежно переплетая их, то положив друг на друга. Это было так запретно и опасно, ведь если кто узнает — засмеют, побьют и будут иметь основания, в случае чего, донести, и тогда репутация отличника и вечного старосты будет неминуемо запятнана. Запретность разжигала огонь в сердце Жилина. Чувствовавший интерес к Игорю чуть более, чем пару лет, он всей душой радовался, гоня прочь угрызения совести и закон. Только за это он себя старался не корить, потому что был с собою честен и ценил чувства, окрыляющие душу и вздымающие дух. И самым важным, напрочь сносящим башню, было то, что инициатором этого маленького преступления был сам Игорь. С тех пор, Игорь все чаще стал принимать Жилина, приходящего помогать с уроками, ведь читать вместе стихи, учить их, слушать, как Серёжа объясняет темы, — одно удовольствие. Он всегда трактовал всё верно и просто, чтобы было понятно, даже если в точности таких чувств Игорь, в силу отсутствия опыта, ещё не испытывал. На дом задали Маяковского. Поэта Катамаранов котировал как дерзкого гения, уже собирался учить «Вам!», как на пороге появился Жилин с красной книжкой и улыбкой до ушей. — А ты что учить будешь? — спросил Игорь. — «Лиличку»… Очень уж она мне понравилась. Игорь, отчего-то глупо ревнуя Серёжу к своим ассоциациям, хмуро взял из его рук книгу и принялся искать «Лиличку». Нашел и бегло прочитал. — Чё учить, если нифига не понятно! Какие быки, какие слоны…? — Жилин лишь улыбался его наивности. — Посмотри, — он присел рядом, и они вмиг приняли положение, характерное для урока литературы, — Он нервничает, курит, дичает, потому что его возлюбленная его ругает, покидает, водит за нос, а он любит её, несмотря ни на что, как бы сильно она его не бранила. — Почему? — Потому что любовь? — риторически спросил Жилин, — Он любил её навсегда, как бы больно не было, не отрекался, ждал, когда она ответит ему полной взаимностью, любил всем сердцем и всей душой, понимаешь? Диалог становился все интимнее и интимнее, ведь говоря об этом, Жилин чувствовал, что отчасти говорит и о себе, хотя в полной мере ещё не осознавал этого, прочувствовать на своей шкуре это только предстояло. Он сотни раз подвергал анализу свои чувства, но приходил к тому, что «а как иначе, когда он такой глупый и хороший, вечно суется в неприятности и нарочно не делает, что говорят?» Жилин считал Игоря не глупым, но наивным, не знающим, будто бы, любви, каким-то слишком простым в ней. Он не называл чувства своими именами. «Просто хорошо вместе» — вот и все. Два года Сергей смотрел на него с нежностью и легкой негрустной тоской, ведь знал, что едва ли у Игоря есть кто-то ближе, чем он. Два года моментами ревновал и скрывал эти глупые чувства, когда Катамаранов редким случаем болтал с девчонкой. Игорь совсем ни с кем не встречался, но восемь раз, — Сергей запомнил точно, — ходил в кино с Зинкой Кашиной, — в те вечера Сергей был сам не свой и долго бродил один по темным улицам, размышляя и стягивая душу в тисках откровенных аллегорий, заставляя волноваться свою мать, за что потом сердечно перед ней извинялся. Он не мог понять Игоря, ведь иной раз от него и чувствуется ласковый ответ, а в другой — легкое равнодушие. Сергей, общаясь с ним, сидел как на пороховой бочке, но все равно продолжал существовать с ним, ведь «вместе хорошо» же, да? Игорь перечитал стихотворение медленно, стараясь, чтобы внутренний голос читал с выражением и с расстановкой. Он почувствовал малое волнение, но не более. Для него эти чувства были чуждыми. — Как по моему, если тебя обижают — всеки, — размышлял Игорь, — а, женщин бить нельзя. Значит уходи. — Как же уйдешь, если любовь? Ты любил, Игорь? — подавляя волнение, спросил Жилин. Слишком сложный вопрос, Игорь таких не жаловал, но из уважения перед товарищем задумался. Любовь — это что? Любовь — это ласковая жалость, бескорыстная забота, принятие и понимание, нежность, страсть и влечение. Катамаранов жалел мать, заступающуюся за сына перед безжалостным отцом. Катамаранов бескорыстно заботился о Кеше, защищая его перед учителями, продвигая перед девочками, и о Жилине, когда он позволял себе проявить слабость и принять ухаживание. Он никого не осуждал, а какой смысл? Если душа хочет — делай! Он всегда жил именно так. Почти всегда. Нежность он испытывал прямо в этот момент, впервые тогда, осознав их секретный секрет. Всё это Игорь понимал на интуитивном уровне, а в голове объяснил себе доступно: «Любовь — это когда хорошо». — Мне с тобой хорошо, — заключил он задумчиво, но потом понял, что сказал и не знал, как оправдаться. — Я… Мне тоже, Игорь, — ответил Жилин, пряча взгляд в суетливом чтении книги, отчего-то вдруг отдернув руку. — Расскажи мне «Лиличку». И он рассказал, абстрагировавшись от смущающей обстановки. Рассказал, прикрыв глаза, будто бы воспроизводя в памяти ту самую пожелтевшую от времени страницу красной книги. Рассказал, как было на духу, будто бы признаваясь себе и всему миру, что он, Сергей Орестович Жилин, и в пролёт не бросится, и не выпьет яду, и курок над виском не нажмёт, покуда его верный слушатель позволяет ему быть с ним рядом и исступленно соприкасаться пальцами. Закончил дрожащим голосом, сославшись на нехватку воздуха в легких, а сам внутри умер и ждал, что Игорь что-нибудь этакое сделает, а он возродиться фениксом. Катамаранов безмолвно улыбнулся. Естество Жилина сделалось подобным мысленному эксперименту Шрёдингера, — полуживым-полумертвым. Весь вечер читали стихи, позабыв об остальных уроках. Что-то читали громко и напыщенно, а что-то — в самые лица друг друга, придвигаясь так близко, что кожей чувствовали жаркое дыхание. Переплетенных пальцев стало три — это возродило Жилина из праха. На следующий день Игорь тоже рассказал «Лиличку», глядя на Жилина, он выделил интонацией нарочно злополучную строчку «руки твои исступленно гладил» Сердце Серёжи и облилось кипящей кровью, и воспрянуло, он приложил огромные усилия, чтобы внешне остаться невозмутимым. Игорь вернулся на свое место, они вновь ласкали нежными касаниями пальцы друг друга, свободными руками придерживая красную книгу.