Своими именами

Домой вернулся часа через полтора, учтиво поблагодарив Игоря за проведенную им экскурсию. Напускное. Жилин то и делал, что ежился от холода и зевал, чтобы Катмаранов скорее заметил это и отпустил приятеля домой. И снова жизнь по накатанной, известной как свои пять пальцев, тропе: забыться в работе, уйти в нее с головой и корпеть над делами до тех пор, пока от изнурения не научишься заново спать в вертикальном положении. Как только переступил порог квартиры, первым делом снял костюм и забросил его в стирку, чтобы хозяйственным мылом вручную полностью изгнать запах леса, запах непутёвого Катамаранова. Заварил крепкого чаю, тоска сжимала сердце в тисках, повинуясь ей, он не добавил любимого рафинаду-сахару. Пойло вышло на редкость отвратительным, от горечи сжималось горло, — идеально. Поставил стакан около себя, стискивая зубы от внутреннего напряжения, кусая щёку изнутри, Жилин принялся выстирывать тряпье. Грустно ухмыляясь, еле слышно напевал сам себе «Спроси, звезда!» Башлачёва. Совсем недавно он приобрел себе его кассету, а песня уже стала любимой, заслушанной до дыр, заученной наизусть: «Ой-ей-ей, спроси, звезда, да скоро ли сам усну, Отлив себе шлем из синего льда? Белым зерном меня кормила зима, Там, где сойти с ума не сложней, чем порвать струну.» Известно, что когда русскому человеку тяжело, больно, словом, нет никаких сил, он склонен затягивать песню с причитаниями, вздохами, ведь с такой духовной дружиною легче идти войной на немоготу. Так пел он свой обрядовый плач, панихиду по дурной своей головушке до самого рассвета, да все стирал, пока не стер сами пальцы. Временами он будто бы полуплакал, полуспал, но песни своей не прекращал. Остатки ядовитого чая давно уж остыли, кончив стирку, он выпил все до дна, морща лицо, как от водки. Развесил. Вышел на кухоньку. Налил еще. Закурил «Беломор». Давно не курил так жадно, как теперь. Чувствовал, как прожигаются его легкие, как задыхаются они в табачном дыме. Неловко, сиротливо обнимал сам себя одной рукой. Что теперь? Выкурив парочку да выпив еще стакан горячего горького яду, он неторопливо собрался на службу. Долго стоял перед зеркалом, снова смотрел на себя. Улыбнуться самому себе не было ни сил, ни желания. К чёрту всё. К чёрту Игоря с его ягодами, лесами, полями и «был бы ты бабой». Если бы было какое-нибудь лекарство, которое помогало бы хоть на денёк избавиться от этого глупого чувства, длиною в жизнь, Жилин пил бы его галлонами, спускал на него все средства, но зажил бы, наконец-то, счастливо. Стоило только выйти из подъезда, как подъехал черный мерседес со знакомыми номерами. Стрельников. Интересно. — Здарова, отец. Прыгай в бричку, переговорить надо. Жилин без лишних вопросов прыгнул «в бричку». Надо — значит надо, и ничего более. Сейчас такой расклад даже кстати. В кабинете для пущей важности, для вычурности помощник Стрельникова сыграл на синтезаторе свою мелодию. Стрельников, как водится, заткнул его и начал: — Такая тенденция в нашей стране, Жилин, тем, кто хорошие дела делает… — он ненадолго задумался, — тоже хорошие дела для них делать. Будешь министром милиции у меня. — Ой, что же ты, — как-то неискренне смутился полковник, — приятно, конечно, приятно, дорогой. Только знаешь, у меня ведь тоже к тебе просьба есть. — Чего хочешь, отец? — Игорь Натальевич Катамаранов у нас пырнул своего коллегу, что называется. Тот, как бы сказать, обиду держит, а дело заводить не хочется, сам понимаешь. — Министр милиции сам не справится? — А, ну, — замялся он, — ушла тогда история. — А от Катамаранова твоего кипиша много, нам преступность не нужна, ведь, как говорят американцы, кто много преступлений совершает, того потом… надолго закрыть могут. — Голубчик, а сделай-ка ты его министром строительства, он вот и на виду всегда будет, у него, считай, отец и мать город наш строили, люди уважаемые, — заметив недоверие в глазах Стрельникова, он суетливо добавил, — под мою ответственность. — Договорились. Присматривай там за ним. — Так точно, — ухмыльнулся министр. Зачем он сделал это, догадаться нетрудно. Жилин не имел привычки долго жалеть себя, он всегда получал то, что хотел. Не имея этого качества, как бы он стал полковником? Посмотрим еще, кто тут бешеный… Инаугурация назначена через неделю, а значит ровно через семь дней приказ будет приведен в исполнение. Григорий сам осведомит Катмаранова о своем решении, а значит нет никаких поводов снова наведываться к нему на стройку. За неделю они совсем не виделись, Жилин быстро признал, что скучает. В четверг приходил Сенька писать заявление, Сергей охотно принял его, но, проводив мужика взглядом, тут же выбросил лист в ведро, предварительно разорвав на части. «Да будет тебе!» В субботу соскучился настолько, что не смог сдержать разбрызгавшиеся образы в пучине сознания, синтезированные из влажных представлений юности и нынешних порочных ассоциаций. Расправился с физическим проявлением похотливого интереса, так и уснул крепко, предвкушая снова что-то невнятное. Инаугурация завершилась. Министры заступили на должности. Игорь, умытый для приличия, поддатый лишь немного, как это было у него с отрочества принято, с прикрытым легким интересом поглядывал на Жилина. Жилин был беспристрастен и невозмутим, отточенные движения, фальшивая улыбка, ядовитая ухмылка и невероятная уверенность в правильности своих действий. Игорь не любил его таким, но и глаз оторвать не мог: что-то отзывалось в самом стержне его естества и пульсировало, но Катамаранов старательно оставался спокоен. Игорю было наплевать на его новую должность, он не нуждался в дополнительных деньгах, был хорошим строителем, но неохотно работал, пусть и много, надо признать. Уже на следующий день, пока Жилин старался замять ситуацию с Сенькой, Катамаранов не явился. Жилин игриво ухмыльнулся сам себе. Повод нанести визит, значит пришла пора. Он прислушивался к своей интуиции. Можно, согласовано. Как только рабочий день завершился, Сергей Орестович в один шаг — к министру строительства, сегодня, судя по всему, временно исполняющему обязанности министра скипидарных дел. На стройке его не было, значит далее по списку дом, а затем уже лес. В окне горел свет. Дома. Дверь оказалась незапертой, Жилин без смущения вошел в нее, так и оставив незакрытой, ведь в этом, был, вероятно, какой-то замысел? Игорь сидел на кухне, пил из граненого стакана, закусывая черным хлебом и салом только для приличия перед самим собой, а может быть он имел какие-то планы. Завидев Жилина, хмуро бросил: — Садись. — Не «садись», а присаживайся. Сесть ты всегда успеешь, — неожиданно грубо отозвался полковник. — И тебе есь за что, — он ухмыльнулся так ядовито, что казалось отрава течет по его венам и выплескивается вместе со слюной. — За тунеядство на нары хочешь? Это тебе махом устроят с твоими-то показателями труда. Сначала в наркологическую клинику на экспертизу, там признают тебя алкашом-хроником, а оттуда по двести девятой на лечение. — А ты п- сто двасть первой, бушь у параши спать, госпдин милицеский, — чуть рыча, очевидно ядовито флиртуя, снова задел он за живое. Жилин не знал, какую роль играть дальше. Он притих, продолжая смотреть зло на собеседника. Но глаза выдавали его. И через минуты две этих безмолвных переглядок он сдался. — Что ты устроил? — хрипло спросил он. — Хвать из меня челвека делть, Жилин. Отвали, блять, сказал тебе. — Что ты имеешь в виду? — А не нада была меня там назнчать кем-то. Я, блять, кто такой, ты мне расскжи? Хуле ты даебалса? Я мра-а-азь блять, я рвани-и-ина, съеби отседа! — он резко встал из-за стола возвышаясь над Жилиным. Тот молчал. — Мне длжность эта твоя не усралась блять, увольте! — Завтра выйдешь к восьми утра. — Ты меня поучи еще, сука! Я уёбываю, ты тут тоже не остнешься, — он открыл форточку и завопил, что есть мочи, — Сер-р-рёга! В ответ донесся нечленораздельный звериный вопль. — Паехали по бабам, блять! Вопль принял поддерживающе-радостную эмоциональную окраску. Катамаранов силой взял Жилина за плечи, поднял его на ноги и дотолкал в весьма грубой форме до двери. Сергей, высвободившись наконец из его рук, добровольно покинул чужую жилплощадь, нещадно хлопнув дверью с такой недюжинной силой, что косяк, на ладан дышавший, совсем изнемог, и дверь, как стояла, повалилась в переднюю. Уходя, не обернулся. Катамаранов вернулся к окну и позвал коллегу к себе. Девочки будут выписаны на дом, как бы он сам не любил этого. Девочки Игоря знали и уважали, ведь платил он щедро, глупых вопросов не задавал, извращенцем не слыл. Каждой женщине с пониженной социальной ответственностью он предлагал чарочку крепленого да закуску. После трудовой ночи залететь к нему на огонёк — блажь. — Какой-то ты сегодня загадошный, Игорёк! — засмеялась игриво ночная бабочка. Игорь будто бы и не заметил. Механически прижал, нагнул и принялся за свое дело. Да только выходило как-то смутно, не так, как обычно, а все потому что мысли его были не в квартире с вышибленной дверью, наполненной звериным развратом. Это не было даже похотью, потому как мыслей никаких не вызывало, не было ни интереса, ни желания. Хотелось просто, чтобы Жилин об этом знал. Хотелось напомнить ему, что он, Игорь Катамаранов, нисколечко не хороший, а самая настоящая мразь. Казалось, все люди вокруг знали об этом, и коллеги, и шлюхи, и Серега, только почему-то притворялись. Что он делает? Бухает и рушит все на своем пути. Зачем он был груб с Жилиным? Он ведь по-человечески всегда хотел… Потому что хочет, чтобы он ушел. Чтобы забыл думать о нём и устроил себе нормальную жизнь. Ведь однажды у него почти получилось… Значит и сейчас получится! Уходи прочь! беги без оглядки, Сергей Орестович Жилин, и ненавидь меня до противного, каждой клеточкой своей нежной души, иначе я испорчу твою жизнь, разрушу все, что в ней есть, ведь по-другому я не научен. Я не хочу больше быть твоим паразитом. А Жилин сбивал фаланги в кровь, прогоняя в голове по известному сценарию ряд до боли знакомых вопросов: «Зачем ты держал мои пальцы? Зачем ты носишь мне ягоды? Зачем ты приближаешь меня к себе, а потом отбрасываешь за километр? Зачем ты убиваешь меня?» Ответов на них он не знал. И уже думал, что не готов узнать, после того, что услышал в лесу. Пытливое сердце, настырное предчувствие не давали покоя. После всех этих слов хранилось в глубине сомнение. Каждый раз Катамаранов разрушает, вопит, бьет, но его глаза просят о помощи и нежности. «Не верю» — думалось Жилину.