Своими именами

От большого ума лишь сума, да тюрьма. От лихой головы лишь канавы и рвы. От красивой души только струпья и вши. От вселенской любви только морды в крови.

А с утра сделалось ужасно стыдно за свои деяния. Нещадно колотило. Во сне казалось, что все, наконец, наладилось и от общей картины осталось лишь теплое, легкое чувство. Открыл глаза и осознал — сон. Исчезло. Лежал на тахте какой-то период и думал о том, как бы запереться и остаться один на один с всепоглощающим чувством душевной боли, но стыд заполнял закоулки разума и заставил-таки (с недюжинным трудом!) принять сидячее положение. Хотелось провалиться и больше никогда не попасться на глаза Жилину. Ночные бабочки улетели. Игорь сидел в сиротстве и неизменно смотрел в стену. Было обидно. И сам он дурак, что пренебрежительно относится к человеку, который заботится о нём даже более родной матери, и Жилин, балда, устраивает временами чёрт пойми что. Катамаранов чувствовал недопонимание между ними, напряжение, но решительно ничего не делал в том числе и потому, что хотел отогнать от себя Сергея, ведь в прямом смысле считал себя недостойным для него, и, конечно, присутствовало некое абстрактное отторжение серьезных отношений такого характера; вещи становились неприятными, если назвать их своими именами, поэтому Игорь решил, что у всех может и грязь, а у него другое, у него «хорошо». Он тоже помнит клюкву. Помнит, как все это упало, как первый снег, и закружило его головушку, как он отстранился в испуге. И как потом писал десятки писем, так и не решившись позвонить. Ни на одно Жилин не ответил. Вечерами вьюжными еще безусый полупьяный юноша сидел за столом при свете лампы и писал корявым почерком: «Жилин, (Катамаранов никак не мог выбрать более подходящего обращения, он все метался между Серёжа, Сергей и Серёга: первое — слишком по-бабски, думал про себя Игорь, второе — слишком официально, а третье излишне нахально, да и по фамилии он звал его довольно часто, так что особенной окраски не имело) прости. Жду, когда ты вернешься, чтобы переговорить. Ответь на мои письма». Первый раз написать «прости» было очень трудно, но затем рука бессознательно вычерчивала сама, и Катамаранов перестал чувствовать все оттенки этого слова. Такой конец письма, а иногда и вся его составляющая настолько приелась юноше, что, казалось, обязательна, как адрес на конверте. Жилин не приезжал и не писал в ответ. Лишь за полгода до его возвращения Игорь перестал слать письма. Он написал их ровно тридцать два. И в каждом просил его простить. «Не отвечает — значит не нужен. И правильно, что так,» — логично заключил наконец Катамаранов, отбрасывая отчаянно ручку в сторону стола. И с тех самых пор, что-то сидит внутри и не развязывает Игорю рта, не позволяет более пытаться объясниться и заставляет теперь непременно оттолкнуть Жилина, который впервые за много лет начал двигаться навстречу. Пить больше не было никаких сил. Катамаранов и сам не помнил, когда в последний раз был в абсолютно трезвом уме. Он осознавал свою зависимость, но ничего не предпринимал, ведь это было единственным, что помогало ему справиться с вездесущей тоской. Он всегда уверял себя, что как только в жизни у него станет чуть постабильнее — эта привычка сама отпадёт за ненадобностью. В глубине души он, конечно, и сам понимал, что это бред, и единственное, что может ему помочь — выверт наизнанку перед всеми, о ком он под покровом ночи иной раз плачет без слез одним лишь воем, развеивание недосказанностей и полуправд и принудительное строгое лечение. Дома было сиротливо, серо и холодно. Скрючившись, сжав руку в кулак до побеления ладоней и полулунных отпечатков ногтей, Игорь шумно вздохнул. Надо идти на работу. До конца неизвестно зачем надо, но, пожалуй, что надо. Катамаранов собирался на работу не спеша, пусть до начала рабочего дня и оставалось около получаса. Принял холодный душ, нисколечко себя не жалея. Выпил крепкого чаю. Отправился. Недалеко от самого здания он увидел Сергея. Хотелось ринуться и подбежать к нему неизвестно за чем, но «стоп-кран» не позволял даже ускорить шаг. Жилин скрылся за дверями, не оборачиваясь на пристальный взгляд. День проходил предсказуемо сумбурно: Катамаранову было непомерно сложно влиться в какие-либо дела, его голова была пустой и мысли будто бы пролетали мимо неё, не удосужившись даже с полминуты задержаться в черепной коробке. Всё смотрел на своего полковника, когда только мог, пристальным взглядом выпытывая ответный. Один раз вышло. Сергей, чаще всего глядевший на Игоря с улыбкой и нежностью, совсем не выказывал эмоций. Он искренне смотрел на товарища так, будто вовсе и не знал его. Бывало такое с Жилиным, когда он разочаровывался, Игорь видел его таким считанные разы. Стало противно от себя: обидел такого хорошего человека! такие в его кругах либо не водились, либо были большой редкостью и надолго не задерживались. Глядя на упадочного своего товарища, полковник кусал изнутри щеки, чтобы не проявить болезненного оскала. Делал это он из зачатков гордости, из самодисциплины и остатков уважения перед самим собой. Твердо знал, что вчерашнее происшествие — это не конец, а, наверное, только начало всего этого долгого и трудного пути из ада. Он ещё ребёнком убедил себя в том, что перед ним не «мразь-рванина-алкашня», а прежде всего запутавшийся человек, который раньше был объективно хорошим и в общих чертах нормальным. Он не виноват в том, как повлияла на него среда, но виноват в том, что позволил себе опуститься до такого, якобы, совершенно не жалеючи об этом. В душе Жилин почти простил Игоря, но ждал извинений в свою сторону: так будет честно, и всё равно совершенно неправильно. Поэтому внешне полковник оставался Снежной Королевой. Даже внутренний голос потешался над ним: «А за что на него обиду держать? Разве что за грубость, но ты-то за баб! Тебя же это волнует более всякой грубости! Его грубость тебя не удивляет». Эти мысли Сергей гнал прочь из головы, иногда даже мотая ей, будто бы это могло хоть как-то помочь его положению. После семи часов тяжких дум и нравственных метаний, Игорь, сжав волю в кулак, сделавшись в момент над ней господином, встал и твердой походкой направился к кабинету министра милиции. Несвойственно для себя постучал. — Да-да? — с преумноженным дружелюбием отозвался Жилин. Катамаранов вошел и закрыл за собой дверь на вертушок. Сергей не смог сдержать горделивой ухмылки, но встал и смотрел исподлобья. Упадочный двинулся к его столу, не отводя взгляда. — Прости, — выпалил Катамаранов, как будто кто-то руководил им. От неожиданности министр милиции приоткрыл рот и сел на стул. Очень хотелось спросить: «А за что ты просишь у меня прощения?» и воскликнуть: «Надо же! Игорь Катамаранов впервые извинился!», но Сергей подавил это, ощущая, как непросто далось решение пришедшему. Глаза Игоря снова просили о помощи, но в этот раз и его внешний вид мало-помалу согласованно отражал это желание. Сочувствие взяло верх над искренне добрым Жилиным. Обида тут же выветрилась окончательно. «Да, самоуважения у меня нет никакого» — Присаживайся, дорогой, — Игорь послушно присел, — ты пришел-таки… Игорь лишь кивнул. Сергей внимательно рассмотрел товарища и узнал в нем упадочное состояние. Такое было свойственно Игорю, хотя и длилось недолго, но приятного в нем было мало и для самого Катамаранова, и для малого круга близких ему людей. В такие моменты хотелось одиночества, он закрывался один и мог с неделю просидеть дома, чтобы никого не видеть и ни с кем не разговаривать, почти ничего не ел, поглощал иной раз только чифир и скипидар чарку за чаркой, а пустота в душе поглощала его. Потом отходил и постепенно вливался в суетную среду обитания. Воспрянув и снова заимев в себе мотивацию спасти Игоря и переплести их души, как когда-то в юношестве, Сергей решительно отдал приказ: — Через час со мной пойдешь и у меня останешься. Игорь бодрее глянул на него с прикрытым удивлением и спорить не стал. Одному оставаться ужасно не хотелось, как и возвращаться в родное чистилище, было даже несколько страшно, что он снова проснется и будет жалеть об этом. Час тянулся, будто бы ослабшие бурлаки тащили его в гору на своих стёртых до крови руках и спинах, настенные шли мертвым грузом и тикали, отсчитывая каждую секунду, которую не вернешь назад, как бы сильно не старался. Эти мысли вогнали Игоря в тревожное состояние, но, немного побродив по кабинету кругами, как раненый зверь, он снова присел за стол и постепенно успокоился. По дороге домой молчали. Шли быстро. Напряжение оттого ощущалось лишь едва-едва, уже не так, как раньше. Первый делом, как пришли, Жилин начал кашеварить на кухне, а Игорь внимательно, но без интереса наблюдал за ним. Отойдя в свои мысли, Катамаранов очнулся, когда перед ним была с заботой поставлена огромная чашка травяного чая. — Дорогой, хороший, пей, чтобы зараза из тебя вышла, — нежно попросил Жилин, сев рядом с ним. Уговаривать не пришлось — выпил. Поставив мясо тушиться, Сергей безмолвно поднял Игоря за плечо и побрел с ним в ванну. Смущение зарумянило щеки полковника. — Надо бы тебя отмыть, чудо моё золотое, и- Не дав ему договорить, Катамаранов вдруг обнял его крепко по наитию. Жилин опешил, но на сей раз даже не стал пытаться обнять в ответ, чтобы не наломать дров и не отпугнуть упадочного, лишь похлопал по спине. Игорь быстро от него отстранился. Полковничий нос сделался красным, а значит смущение овладело им полностью. — Минуточку… Сережа вышел из ванной комнаты и принялся обмахиваться руками, лицо буквально горело и пар валил из ушей. Скулы напряглись от улыбки, но он плотно сжал губы, чтобы не вышло никакого писку. Глаза готовы были вылезти из орбит, все тело было напряжено. Полковник суетливо ходил по квартире, собирая вещи. Взяв полотенце, и комплект домашней одежды, он вошел в ванну, предварительно постучав. Игорь стоял перед ним в изорванных штанах, складывая майку. Его тело было серым, все в синяках и царапинах, торчали ребра и позвоночник. Он был похож на оборванца-кота со двора. — Это постираем, штаны заштопаю. Вот это, мой дорогой, наденешь после ванны. Удостоверившись в том, что приятель понял инструктаж, он покинул комнату и сдерживал себя, чтобы не зайти и самому не принять участие в отмывании упадочного. Закусив губу, он принялся чистить картошку и от перевозбуждения даже поранил себя. — Мало картошки в армии начистил, милиция, — раздалось сверху. Игорь стоял совершенно чистый и даже несколько приободренный в чуть великоватых трениках Жилина. Тот в восхищении шумно задышал и со всей присущей себе самодисциплиной не мог заставить себя отвести взгляд. Перемотав палец Серёжи, они уселись за стол в ожидании мяса. Ожидание скрашивал травяной чай, который и правда очень успокаивал, и даже несколько понравился Игорю, но он, конечно, не показал этого, пусть и придумал почаще ходить на него к полковнику. Мясо было готово. Жилин не ел, лишь подал незамысловатое блюдо своему товарищу. Тот смотрел на него подобно тому, как смотрят дети на молоко с пенкой, только, пожалуй, без отвращения, но с яростным нежеланием съесть. Серёжа смекнул: — Я буду сидеть здесь, пока ты не покушаешь, хороший. Неужели так невкусно выглядит? — Тебе без жены не тоскливо? — резко перебил его Катамаранов. — Справляюсь сам, — ушел от ответа Жилин. Просидели в тишине около десяти минут, лишь только вздохи полковника прерывали её. Игорь устало смотрел на своего заботливого друга, вовсе забыв о еде. — Ну скушай ты, пожалуйста, хоть половину! Жилин умел добиваться абсолютно всего, чего ему только хотелось, и в этот раз он сумел состроить такой взгляд и сделаться таким нежным и хорошеньким, что отказать ему было бы преступлением. Впрочем, со своими новыми полномочиями, Жилин может внести в кодексы что-то подобное. Игорь аккуратно попробовал, признал, что это очень даже вкусно, и постепенно поглощал тушеное мясо, Серёжа наблюдал за этим с материнским удовольствием, улыбаясь одними уголками губ. Перед ним сидел чистый, трезвый, и вскоре сытый! Катамаранов, в его вещах, под его присмотром. Как давно он мечтал об этом?.. После ужина упадочный вызвался помыть посуду, Жилин не стал противиться и отправился стирать его одежду. Когда с домашними делами было покончено, пришло время отходить ко сну. Серёже было ясно как божий день, что Игорь не сможет уснуть этой ночью: во-первых, из-за своего странного состояния, во-вторых, хотя бы потому, что не на своем месте довольно трудно уснуть и впоследствии хорошо выспаться. — Жилин, я на диване посплю, — попросил Катамаранов, заметив, как старательно его товарищ расстилает кровать в своей комнате. — Даже не спорь, Игорь, — попросил он, не отрываясь от простыни. Упадочному оставалось только пожать плечами. Говорить ни о чем не хотелось, чтобы ненароком не испортить такой потрясающий момент, которого они оба ждали долгие годы, но никак друг другу не признаются, потому как обижаются — не знают всей правды. «Пусть уж течет, как течет. К чему разговоры?» — думал про себя Жилин. Бледный Катамаранов улегся на пуховые подушки и уставился в потолок, планируя в качестве снотворного водить пальцем по узору красного ковра на стене. Он не верил тому, что с ним происходит, ведь оказывается, это всё было так просто! Казалось, что это — сон, который разрушится завтрашним утром, и снова сделается гадко, тоскливо и тягостно — противно от самого себя. Уколол себя ногтем для убеждения. Не сон. Хотелось остановить время и впитать в себя всю эту сладкую негу. Игорь сжал заботливо уложенную простынь, пытаясь как-то физически насытить дыру внутри, которая то и дело сквозила, оттого-то и было так холодно внутри, так неприятно. Тело хотело расплыться, растаять, но мозг упорно повторял: «не забывайся, ты сломаешь всё снова». Глаза устало закрывались и снова вой застывал в глотке. — Игорь, — шепотом спросил Жилин, стоя на пороге своей комнаты, — я знаю, ты не спишь. Вместо ответа Катамаранов поднялся, всем своим видом доказывая правильность утверждения. — Есть одно средство, так сказать, чтобы хорошо заснуть, словом, действенное… Недоумевая Игорь сквозь темноту уставился на полковника. Тот подошел ближе и присел на кровать. Некоторое время он что-то в себе пытался пересилить, затем тихо покашлял и начал: «...Как ветра осенние подметали плаху Солнце шло сторонкою да время — стороной И хотел я жить, и умирал — да сослепу, со страху Потому, что я не знал, что ты со мной...» Он пел так нежно, вкладывая всего себя настоящего. Никакой он не полковник, пусть и оставался волей-неволей им целый вечер, даже сняв форму. Он ласковый мальчик Серёжа, который долгие годы ждал простого «прости». Много было того, за что нужно было простить, но это всё как-то не важно. Важно лишь то, что есть здесь и сейчас, именно в эту минуту. А в эту минуту в его комнате, где он предавался мечтам, тяжким думам и даже греху, засыпал Игорь Катамаранов, безмолвно внимая тихой песне и ласковой руке в своих темных волосах.