Своими именами

Утра были воистину изумительными. Такими, какие всем сердцем любил Сергей: ласковое золотое солнце, огибая старые занавески, проникало в комнату, и всё, чего оно касалось, непременно становилось янтарным. Старая мебель в квартире — сразу богаче и презентабельнее обычного. За окном наперебой чирикали птицы, утро раннее, и еще никакого постороннего гула машин. Это обеспечивало трепетное мимолетное единение с природой. Человек много-много лет назад вторгся в природу и загрязнил её своими звуками: заводами, машинами, сиренами… В мирской тиши пела душа. Сергей проснулся один, но совсем не в сиротстве, как, например, еще неделю назад, — он был полноценен. Игоря не было слышно, но чувствовался его дух, поэтому Жилин лежал спокойно, внимал чудесному мгновению и слушал собственное дыхание, уходя глубоко в себя. И в себе было ему тепло и радостно, но никакого спокойствия, вместо него — трепет. Некоторое время спустя, вдоволь насладившись своей произвольной медитацией, Сергей вышел из чертогов разума, и принялся счастливо прокручивать в мыслях прошедший вечер, всячески приукрашивая его и фантазируя, что могло бы быть, ответь он Игорю немного иначе, осмелься он на нечто пылкое и безрассудное. Эти яркие грезы заставляли его радостно скалиться и часто дышать, он не мог поверить своему счастью. Зажал в тисках подушку, да так, что сделалось мышцам неприятно, он идиотски посмеялся в неё, лелея облик Игоря в голове. Жилин еще не осознавал до конца, что в его кухне прямо сейчас ютиться Игорь Катамаранов, что сегодня они делили диван по его (!!!) воле, и, судя по всему, он что-то чувствует. Не может он просто так делать такие вещи, говорить их кодовыми фразами. Их «над всей Испанией безоблачное небо» — «мне с тобой хорошо!», что некогда имело контекст «я тебя люблю!». Сергей пытался успокоиться, ведь так недолго и до истерики дойти. Он подышал приличное количество раз, пришел в себя. Войдя в кухню, увидел невозмутимого Игоря с чашкой травяного чаю. Он смотрел на Жилина с абсолютным спокойствием, будто бы то, что произошло вчера не нашло в нем ровно никакого отклика или было чем-то обыденным и невыдающимся. Это несколько даже обидело разошедшегося от прелести момента Сергея, и теперь он силился этого не выказать. Они молча наблюдали друг друга с минуту, после чего Жилин двинулся к чайнику. — Доброе утро, хороший, — отчего-то шепотком поприветствовал Сергей. — Доброе, — невнятно ответил Игорь. Он был спокоен: ни мрачен, ни весел, но почему-то хотелось спросить, все ли хорошо? Жилин побоялся, ведь это бы значило, что он придает слишком серьезное значение вчерашнему происшествию, а Игорь по всей видимости нет, это поставит Сергея в неловкое положение, поэтому он поспешно заговорил о другом, отвлекая себя: — Так откуда вчерашняя кровушка, голубчик? Небось снова зверушку каку защищал? — добро посмеялся Сергей. — Да уж, «зверушку»… — усмехнулся он, скаля зубы. — Игорь, зверушек твоих 230.1 УК РСФСР защищает, а не ты… Ну ладно, я же соображаю, что ты шутишь. Я ж милиция, всё равно прознаю. Игорь только усмехнулся, придавая делу больше загадочности. Сергей, вопреки владению интуицией, ещё не догадывался о том, как сильно это с ним связано, и что лучше бы ему не узнавать подробностей. Однако ж судьба распорядилась иначе. День пролетел так же незаметно, как и предыдущий, все по той же причине — море по колено, и горы без особого труда сворачиваются под могучими от влюбленной окрыленности руками Жилина. Сегодня поразительно для самого себя Сергей сделался очень чутким и внимательным к красотам природы. Даже Игорь, уставший идти с черепашьей скоростью, то и дело чуть подгонял Жилина, но тот как будто и не слышал, всё дышал полной грудью, слушал птиц, проезжающие машины и вбирал в себя солнечный свет. Подставлял ему лицо, нежился, — словом, выглядел так, будто бы достиг просветления. Катамаранова это несколько обеспокоило, теперь он предчувствовал неладное, но гнал от себя эти мысли. Будет день — будет пища, как любила говорить его мать. Вечером они условились пойти к Игорю, чтобы тот покормил Рыжего и окончательно смог починить дверь. Да и Катамаранов считал нечестным пребывать все время в роли гостя, это несколько стесняло его. Сергей не торопил время. Он наслаждался каждой секундой, погруженный в себя, почти ни с кем не разговаривал, но смотрел так, что окружающие реагировали: кто-то пугался, кто-то смущался, но заметили эту странность все. Во время обеденного перерыва он слышал, как коллеги обсуждали его интересное состояние, усмехался добродушно. Когда рабочий день подошел к концу, Катамаранов явился за Жилиным в его кабинет, и Сергей попросил его прийти за ним позже, часам к девяти, потому как он совершенно не устал и хочет доделать отчетность. Игорь только пожал плечами. Работа была закончена раньше назначенного срока, и около часа Жилин просто разглядывал вещи в своем кабинете, будто бы видел их в первый раз. Рассматривал пристально портрет президента на стене. Глядел в окно и смаковал сигарету прямо в кабинете, хотя не любил дыма в здании, но сегодня заворожено внимал его вьющемуся столбику, вглядывался в пепел, пока обугленный фильтр не оставил ожог. В девять часов Игорь пришел, и Жилину, подозрительно тихому, захотелось пойти по самой длинной дороге, чтобы насладиться закатом. — Ты сегодня сам не свой, Паровозик из Ромашкова, — констатировал Игорь, ожидая получить оправдание. Сергей только тихо радостно улыбнулся и пожал плечами, не глядя в глаза Катамаранову. Чем темнее становилось в небе, тем сильнее тревожился нечуткий Игорь. Он осматривал каждого прохожего в нелюдимых закоулках, был напряжен, оставался готовым нанести удар. Жилин резко остановился и закрыл глаза. Ветер поднял листья. Сергей слушал их незатейливое шуршание, затаив дыхание. Он ощущал каждым неприкрытым одеждой сантиметром тела касание ветра. Было так хорошо, что от всей этой прелести можно было задохнуться, прямо сейчас умереть. Как же радостно на свете жить, чувствовать, видеть. И вся мирская суета, большинство проблем — это такая пыль на теле Вселенной, что не стоит и слезинки. Сергей дышал глухо, не глядя на Игоря, продекламировал шепотком: «...Я земной шар чуть не весь обошел, И жизнь хороша, и жить хорошо!..» — Жилин, пойдем уже, щас кака-нить херня случится, — пряча тревожное раздражение попросил Катамаранов. Сергей послушно двинулся в путь. Две трети позади, еще минут двадцать — и дома. Безлюдный старый двор, славившийся мрачный криминалом, и что дернуло полковника идти длинной дорогой именно сегодня, по темени? Невдалеке виднелся погост, и Игоря несколько передернуло. Их дорога лежала через лесополосу, где еще недавно был убит член какой-то преступной группировки, и никак это место нельзя было обойти. С каждым шагом паника усиливалась, каждый звук казался предвестником чего-то страшного, Игорь сохранял внешнее спокойствие, но уже жался к блаженному Жилину. Послышался шелест зелени под человечьим шагом. Запах спирта ударил в нос. — Ну чё, полупокеры, вот вы мне и попались вдвоем! От кого прячетесь? Знаю я, от закона, — незнакомец рассмеялся своей грубой шутке. — Слышь, мужик, ты людей-то честных не ругай, — зло скалясь, ответил Игорь, — я же сегодня так мягок не буду. Бледный от напряжения, он держал кулак наготове. Жилин оскалился, выйдя наконец из своих мыслей. Он признал в нем своего нерадивого коллегу. Кто чего боится, то с тем и случается. — Защищаешь бабу свою? — заржал мужик. — Ну Жилин-то у вас точно за бабу будет! А я донесу, — посмотрел он на Сергея глазами победителя, — и с поста министра тебя живо по этапам отправят, так что считай, уже чалый. — У-у, сука! — прохрипел Игорь, бросаясь на мужика с кулаками. Жилин схватил Катамаранова за шиворот и оттянул к себе. — Да чего уж, голубчик, ты ко мне так прицепился? Ревнуешь? — саркастично сладко пролепетал Жилин, надеясь вызвать очень бурную реакцию у оппонента. Мужик взревел и достал пистолет, снял предохранитель, взвел курок и пустил в воздух. Он вольими глазами смотрел перед собой. — Я вас, пидоров, всех поубиваю нахуй. Как вас таких уродов земля носит? Стране такие твари не нужны! Ещё и на посту. На моем посту! — озверев, он пальнул без прицела. Жилин пошатнулся. В ушах зазвенело, в глазах темнело, тело, будто обдали кипятком. Стоять на ногах не было никаких сил, он повалился на землю, стараясь принять такое положение, при котором эти отвратительные чувства будут не такими обширными, всепоглощающими. Грудь онемела, пробил холодный потец. Он старался держать глаза открытыми, не отключаться. Времени как будто бы не существовало, он чувствовал, как вся жизнь проходит сквозь него, и внезапная эйфория вдруг накрыла его. Он вспомнил молодую мать, её ласковые руки, себя дошкольника. Вспомнил радугу после дождя, пасмурное небо, и солнце золотое на домах. Вспомнил реку быструю, широкую, холодную, как войдешь в нее — течение сносит. Вспомнил тетрадки по чистописанию, причудливые буквы, выведенные старательно чернилами, под чутким руководством матери. Буквы такие смешные, и как интересно, что человеку дана речь. Люди придумали какие-то завитушки, сложили из них слова, передали через тысячи лет, и хранятся они теперь в тетрадке ученика первого класса Сергея Жилина. Завитки, крючочки, палочки, циферки весь год… Каким же беззаботным было детство. Бывает привяжется тебе слово, и начнешь его повторять раз, два, три, десять. И забываешь его значение, думаешь: «Какое же дурацкое это слово!» А приходилось всю страницу исписывать причудливыми словами, всегда это было так смешно… Он видел сонными глазами, как отлетел, вероятно, выбитый Игорем пистолет, и заложенными ушами слышал отголоски воя своего коллеги. «Игорь сейчас убьёт его, и посадят его на пятнашечку, я, наверное, и посажу, потому что убивать — это плохо, убивать — это совсем нельзя,» — подумал полковник, растворяясь в темноте.