Своими именами

Глупый мотылёк Догорал на свечке, Жаркий уголёк, Дымные колечки, Звёздочка упала в лужу у крыльца…

Обезумевший Игорь наносил мужику удары один за другим, совершенно не ощущая боли. Глубоко внутри он понимал, что, если сейчас не остановится — забьет его до смерти, но руки никак не удавалось подчинить разуму. Он весь день предчувствовал нечто плохое, весь вечер нервничал и держал кулак наготове, и вот теперь это случилось, и святая ярость овладела им. Мужик уже не подавал внешних признаков жизни, а Игорь неустанно продолжал осуществлять кару. Нос нападавшего сместился, все лицо перепачкалось в его собственной крови. Еще недавно он смеялся, улыбаясь во все тридцать два зуба, теперь же его улыбка не будет такой красивой — Катамаранов на славу постарался. Будучи в сознании, мужик то и дело отхаркивал кровь. В какой-то момент он даже пересилил свою гордость и принялся молить о пощаде, но Игорь не слышал ничего, кроме белого шума. В чувство привел звонок сотового телефона Жилина, который совсем недавно был подарен ему Стрельниковым. Игорь опешил, посмотрев перед собой, оценивая ситуацию. Голова гудела, перед глазами все плыло. Катамаранов совсем не понимал, что происходит, что он натворил. Позже. Всё позже. Он насилу встал и пьяно побрел к дипломату Сергея, то и дело путаясь в собственных ногах. Окровавленными руками достал телефон и принял входящий вызов: — Здарова, отец, — в привычной манере начал Стрельников. — Дело есть к тебе… — Л-лесо… полоса… — обессиленно, переводя дух, вымолвил шепотом Катамаранов. — Какая полоса, отец? Где Жилин? — Убили там… братка недавно. Туда. Едь. Больше Катамаранов ничего не смог из себя вытянуть. Григорий ещё говорил что-то, но Игорь в отупении положил трубку, засунул её обратно в дипломат. Дрожащие багряные от крови пальцы долгое время не могли совладать с простецким замком. Внутри все тряслось. Отупение сменилось исступлением, как будто мигом окатили ледяной крещенской водой. Игорь припал перед Сергеем и проверил его пульс: толком ничего не слышно, и Катамаранов, желавший верить в лучшее, вероятно, сам надумал себе слабые колебания артерии под пальцами. Выдохнув, он, тело которого охватил нещадный тремор, неловко водрузил обмякшее тело Сергея на свои руки, и что есть мочи побежал через лесополосу, желая скорее достигнуть трассы. У него не было четкого плана действий, но оставаться и терять время, особенно драгоценное сейчас, было совершенно преступно. Поэтому он просто бежал, надеясь придумать что-то по пути. Длинный коридор леса казался нескончаемым, Катамаранов бежал долго, бежал наугад, надеясь выбежать на тот участок трассы, где обычно стоят путаны, ожидая своего единственного и неповторимого на ближайший час. Именно там самый большой поток машин в позднее время, и поймать одну из них не составит труда. Ноги сменяли одна-другую без устали, руки не ощущали тяжести. Свернул по наитию и принялся бежать через деревья неведомыми дорожками; коряги попадались под ноги, тормозили, сбивали ритм их равномерной перемены, заставляя мужчину задыхаться. Ветви рассекали кожу, оставляя кровоточащие царапки, и вскоре недавно залатанная штанина снова оборвалась, оголяя колено. Некоторое время спустя выбежал-таки на трассу, чудом заприметил знакомых девочек у столба. Бабочки, заметив Катамаранова, несущегося на них с обмякшим телом мента, завизжали. — И-иго-арь! — истошно вопила одна. — Ты что с ним сделал?! — взвыла другая. Бешеными глазами они оглядывали с ног до головы своего хорошего знакомого, перепуганно кудахтали, одна, самая маленькая и невзрачная, спрятавшись за длинноногой, едва-едва выглядывала из-за её спины, охая да ахая. Вышла самая грузная, Катька. Пусть и казалась она внешне непривлекательной со своим багряным лицом и большой складкой за подбородком, но спросом пользовалась, говорят, многое умела. Игорь никогда не брал её себе, но всегда с ней разговаривал, больно много историй она знала и чудесно их рассказывала, иными словами — златоуст в колготках в сетку. Среди проституток она была самой авторитетной в городе, своих девочек защищала, на своем горбу тащила, никогда ничем не владела, а потому и ни для кого ничего не жалела. Она закрыла остальным бабочкам обзор своими обширными телесами, зарычала горлом, привлекая внимание. — Мертвёхонькой мусорок? — прокуренным голосом поинтересовалась она совершенно спокойно. — Сплюнь, дура, — это предположение спровоцировало страх, который Катамаранов принялся прикрывать агрессией. — К Вишневскому тебе надо, Катамаранов. За нас он редко берется, но Светку нашу от люэса излечил, у нее нос почти провалился, думали, помрет, а ведь спас он её. И твоего мента спасёт. Катька вытянула тяжелую руку, и не прошло и минуты, как перед ней остановилась машина. То был таксист, работавший часто за просто так, он знал весь город, любил послушать свежие сплетни и помочь хорошим людям. А хороших людей он видел по опыту издалека, глаз у него на таких намётан. — Ехать, как говорится, надо? — весело спросил он, но выкатил глаза, заметив обмякшего Жилина в руках Катамаранова. — Грузитесь на заднее. — К Вишневскому трогай, — попросил Игорь. — Тут без вопросов, дорогой. Всю дорогу ехали молча. Игорь еле перевел дух, он был изможден от быстрого забега на длительную дистанцию. Катамаранов, стирая пот со лба, только-только заметил кровь на своих руках. Плевать. Он принялся слушать пульс Жилина, но дрожащие руки обманывали его, хотя он беспомощно верил им, хватаясь за последнюю надежду. Глубоко в памяти храня алгоритм действий при вероятной клинической смерти, Катамаранов откинул голову товарищу, отодвинул его нижнюю челюсть и прислонился, слушая дыхание. Нет дыхания. «Нет-нет-нет!» Он прислонился снова, стараясь увидеть хоть мало-мальское вздымание грудной клетки. Совершенно ничего. — Мужик, есть у тебя фонарик? Таксист безмолвно пошарил в бардачке и протянул Игорю фонарик. Катамаранов раскрыл багряными пальцами глаз Сергея и направил на него свет. Никакой реакции. Тогда Игорь зарычал, задергался и начал кулаками бить по впереди стоящему креслу. Боль никак не отрезвляла. — Шеф, ехай быстрее! — нечленораздельно проревел он. — Да близёхонько уже… Автомобиль трясся, ехал медленнее обычного — заехали в деревню. Плохие дороги, которые развезло после дождя стали первым показателем. За окном мелькали редкие деревянные дома, пейзажа не видать — ночь на дворе. Игорь, сам того не понимая, крепко взял Жилина за руку, и в голове своей умолял его, заклинал держаться и не отходить в мир иной. Говорил, что осталось совсем немного, что его спасет сельский знахарь, и уже завтра-послезавтра он точно выйдет на работу и будет всех преступников сажать в тюрьму навсегда. Обычно теплые, красные руки Сергея сделались теперь абсолютно бледными и холодными, это вгоняло Катамаранова в животный, первобытный страх. Минут десять спустя таксист затормозил. — Приехали. Денег не надо. — Спасибо, мужик. Сквитаемся! Взяв Жилина на руки, он пошагал к большой деревянной избе, поднялся по лестнице и затарабанил ногой по узорчатой резной двери. Дом не подал признаков жизни, пусть и не выглядел заброшенным. Катька не могла обмануть, этот целитель сельский точно должен жить здесь, точно должен помочь. Игорь, что есть мочи заорал, продолжая колотить по двери. Дверь отворил мужчина с апостольской бородой, в черных одеждах, чуть выше Катамаранова. Он был раздосадован таким неуважительным отношением незнакомца к нему. В его руках горела керосиновая лампа, он задвинул очки на переносицу, и только потом, обратив внимание на изнемогшего милиционера, поспешно отошел с прохода, запуская непрошеных гостей внутрь. — Вы, молодой человек, привычку искореняйте эту, так заваливаться к незнакомым людям. Я вижу все, идите за мной и молчите, — бодро пролепетал знахарь. Дошли до крайней комнаты с большим окном. В комнате — знахарские принадлежности. Баночки, скляночки, травы под потолком, порошочки, камешки причудливой формы. В полумраке это все выглядело особенно таинственно. В некоторых комнатах в углу под потолком Катамаранов заметил образа, а в этой — не было. Он вспомнил, как бабушка рассказывала ему, когда узнала, что он, её внук, повадился ходить на болота, что колдовство — это грех, страшный грех. Сейчас ему было все равно, каким способом, что для этого нужно сделать, он хотел, чтобы Сергей пришел в себя и выздоровел скорее. И когда он снова задышит, Игорь больше никуда его не отпустит, и плевать на все неотвеченные письма, на брань и колкости, на все ошибки, — он больше не может потерять его. Он не проговаривал это в голове, но чувствовал всей израненной изможденной душой. Знахарь достал несколько цветных порошков, воду, вероятно, освященную, какую-то желтую истлевшую краями бумажку. Деревянной палочкой он помешивал против часовой стрелки смесь в глиняном горшке и увлеченно шептал на него какую-то старообрядческую молитовку. Посреди комнаты стояла кушетка из темного дерева, устланная небрежно всякой серой от времени ветошью. Игорь со всей осторожностью дрожащими руками положил на нее тело Сергея. — Стяни с товарища своего китель да рубашечку. Куда лихая угодила? — Не могу знать, — хриплым, чуть дрожащим голосом ответил Игорь. Он бережно расстегивал пуговицы кителя, помня о том, как сильно Жилин дорожил своей униформой. Местами она была перепачкана в крови, и чего, казалось бы, её беречь? Но Катамаранов из великого уважения был аккуратен. Синяя рубашка обагрена кровью вверху легкого. Руки никак не могли совладать с пуговицами, они дрожали, но рвать рубашку Игорь не смел, как бы сильно он не волновался. Пуговицы мигом сделались красными, как и ткань около них. А между тем грудная клетка совершенно не вздымалась, что свидетельствовало о клинической смерти. Пусть Катамаранов установил её раньше, признал только сейчас. «Катька просто так херни бы не смолола. Значит поможет, значит будешь жить, Сер-р-рега!» В знак особого уважения Катамаранов надел на Жилина фуражку, чтобы тот всегда оставался при параде, как сам любил. Как сам любит, конечно же, любит! Он обязательно очнется. По-другому и быть не может! Светлая надежда не покидала сердце Игоря. Вишневский покончил со смесью и подошел к кушетке. — Сядь подле него. Молчи. Ни о чем не спрашивай. Глаза тебя будут обманывать, уши будут обманывать, верь только душе. Душа твоя тебя и выведет, и его, — он указал на Сергея, — выведет. Да поможет нам Господь! Он перекрестился двумя пальцами и шумно выдохнул, сейчас ему предстояла поистине тяжелая работа, требующая невероятной концентрации. Катамаранов, в свою очередь, послушно уселся у лица Сергея и принялся всматриваться в него, надеясь в первую же минуту увидеть хоть какой-то прогресс. Конечно, его не было. Знахарь принялся обмазывать розовой мазью ранение Жилина, долго шептал над ним, приговаривал, грел тощей рукой. С каждым словом, вылетавшим из его уст, в доме происходили различного рода метаморфозы. Игорь четко помнил наказ Вишневского молчать, поэтому безмолвно наблюдал за окружением. По дому бесновалась всякая хтонь, вроде домового. Маленькими ножками она бегала по дому, открывала двери, запуская холодок в жаркую, душную, освещенную большим количеством церковных свечей, комнатку, громко топала и что-то двигала, таща, словно бурлак, нечто тяжелое у себя на спине, смеясь тонким голосом. Бегала так быстро, что заметить её лик не представлялось возможным, — выдавала себя только шумками. Пламя тоненьких желтых свечей мерно покачивалось, успокаивая Игоря. У окна показалась лошадь. Она шла неспешно, вдруг остановилась и начала нещадно биться дурной, бессознательной головой о стекло, пока совсем не выбила его. Мураши затанцевали вдоль позвоночника. Осколки брызнули внутрь, долетев лишь до ног Катамаранова. Игорь в испуге попятился, не переставая наблюдать окаянную, его естество охватил ужас. Сердце пропускало удары. Вишневский же внимания не обратил. Лошадь была невероятно тощая и бледная, цвета трупных пятен, глаза её — блёклые, слепшие, из носа потоками лилась кровь. Она тупо смотрела на Катамаранова и облизывала огромным языком грязные губы. Вдруг заржала протяжно и упала замертво, распоротым брюхом набок. Всё нутро её вытекло наружу, питая собой землю. Улица разразилась протяжной панихидной песней старух-плакальщиц, взявшихся из ниоткуда. Дрожащими высокими старческими голосами они причитали по некоему ушедшему да по лошади. Стонали надрывно, в самобытной манере растягивая каждый слог: «...На каво жа ты наса пакину-ул! Като же тяпере защатита мя хрешаную-у!..» Плач усиливался, превращаясь постепенно в нечленораздельный рёв. С каждой минутой Игорь терял к нему интерес, все сильнее раздражаясь, и с каждой же минутой рёв становился громче, окутывая собой все прилежащее пространство от неба до земли; уши заболели с дьявольской силой. Катамаранов закрывал их плотно руками, по щекам стекала тонкими струями кровь. Он стиснул зубы с такой силой, что свело скулы и выступили желваки. Невозможно было вынести этого нечеловеческого крика, как будто бы вся земля оплакивала все свои потери разом. Казалось, этот громогласный стон никогда не закончится… Когда Вишневский изможденно отстранился от огнестрельного ранения Жилина, рёв иссяк. Кровь сама собою пропала с щек, и никакой лошади за окном видно не было, да и стекло сделалось вмиг целым. Знахарь присел на колено у шкафа, открыл задвижку и принялся что-то искать. Он выбрасывал за спину всякий хлам, и наконец встал с обветшалым потёртым синим тазиком и черпаком в руке. — Сейчас большое дело делать будешь. Возьми таз с поварёшкой и колоти, что есть мочи. И самое важное — кричи. Кричи так, чтобы он тебя там услышал, душа его выведет. Всю ночь надо бить и кричать до самого рассвету, и не смей заснуть, а то он там потеряется. С Богом, мил человек! Сказав это, он вышел прочь, оставляя Игоря один на один с его дорогим заблудившимся между тем и этим светом товарищем. Как только дверь захлопнулась, Катамаранов посмотрел в окно. Темно, хоть глаза коли. До рассвета еще далеко, хотя кто его знает, когда тут рассвет будет, если уж и лошади распоротые стекла головами выбивают… Изо всех сил Катамаранов принялся колотить черпаком по тазу, кричал, срывая голос. Промелькнула мысль, что за спасение Сергея ему придется отдать свой слух, но он решительно был к этому готов. Впрочем, о плохом он старался не думать, о чем стоило думать, по его мнению, сейчас, так это о том, как бы соединиться душами с Жилиным и вывести его в мир живых. *** Жилин узнал себя у их с Игорем болота и нерешительно улыбнулся, не понимая своих смешанных чувств. Рядом с ним в белых одеждах стоял мальчик и смотрел ему прямо в глаза. Его глаза были совсем не такими, какие обычно есть у детей, он весь преисполнен был невероятной мудростью, и что-то в душе у Сергея трепетало при соприкосновении их взглядов. Сережа узнал в нем восьмилетнего себя. Мальчик не имел никаких эмоций на лице, он был каким-то неживым, и у Сергея промелькнула мысль: «почему и как я тут оказался?» Он четко помнил, как был только что с Игорем и шел к нему домой по длинной дороге, они зашли в лесополосу, встретили его нерадивого знакомого, а дальше все, как в тумане. И теперь он вдруг здесь в светлом лесу около их заповедного места, да еще и рядом с самим собой восьмилетним. Он не знал, что думать. — Сережа, хороший мой, скажи мне, я умер? — несмело поинтересовался Жилин. Маленький Серёжа ничего не ответил, как и лицо его оставалось совершенно спокойным и несколько безучастным. Он лишь поманил старшего себя рукой и двинулся в сторону от болота. Жилин пожал плечами и последовал за мальчиком. Природа была невероятно красивой, от ее пейзажей захватывало дух. С каждым шагом Сергей чувствовал, как внутри него нарастает эйфория. Прошло около часа, и Жилин увидел перед собой огромное поле золотой ржи из своего сна. Он радостно шел за маленьким собой, сдерживаясь, чтобы не запрыгать ребячески, столько в нем было внезапной беззаботной радости. На солнце рожь сверкала, воистину как самое дорогое золото, небо было синим и вдалеке виднелась радуга-дуга. Дойдя до середины поля, Сергей услышал эхо крика, остановился, но не придал этому значения. Мальчик обернулся и поманил Жилина за собой. А за полем была большая река. От вод ее доносился приятный холодок, и чтобы добраться до берега расчудесного, нужно плыть. Сергей нерешительно подошел к воде, сейчас уже отчетливей слышал крик какого-то знакомого человека. Мальчик, вошедший в реку по пояс, манил Жилина тоненькой бледной детской ручкой к себе, но тот отчего-то меньжевался. Он нагнулся к воде и потянулся к ней пальцами, и в небо снова разразилось криком. И что-то в Жилине переклинило, и подумал он: «Не бывает такого, чтобы столько счастья и из ниоткуда. Похоже, кто-то зовет меня». Пожав плечами, одними глазами прощаясь с мальчиком, он нерешительно сделал первый шаг в обратную сторону. Теперь он ориентировался по крику. С каждым шагом пришедшая эйфория улетучивалась и становилось и ментально, и физически больно. Как это по-человечески предпочитать боль внезапному счастью! Природа бушевала и препятствовала ему, тогда-то он и понял, что несомненно дорога его правильна. Колосья путали его ноги, кололи его тело, небо разразилось громом и хлынул невероятный ливень. Пробудилась саранча и с ужасным воем приближалась к полю. Она перекрыла собой весь путь, весь крик, и даже само солнце, будто бы тьма египетская настала! но по наитию шел Сергей, опираясь на свое шестое чувство. Насилу он побежал, а саранча все кусала его, раздирала его одежды. Тело сдавила боль, Жилин упал и теперь полз из последних своих сил. Лес был весь усеян болотами, поднялся ураган-ветер и зашумел листьями, поломал все осины-березоньки, небо почернело. Ногтями вгрызаясь в землю, змеей полз Сергей к тому самому болоту, откуда доносился этот крик. Болото закружилось воронкою, оставалось несколько рывков. Нереальная боль сотнями тысяч стрел пронзала тело Жилина, но душа компасом, магнитом тянула его к воронке. Теряя сознание, он приподнялся перед болотом на колени, да и упал в него, закружившись с водой. Падал долго, несколько минут, а может часов, время было каким-то неправильным. Выпал прямо в светлое нечто. *** Рассвет озарил комнату золотыми лучами. Игорь изнуренно вглядывался в лицо Сергея, теряя уже всякую надежду. Он уже не кричал — хрипел из последних сил своего голоса. Он уже не слышал своего крика и ударов черпака, голова раскалывалась, не обманывали только глаза. Заметив, что солнце полностью вышло из-за горизонта, а Сергей все так же лежит, Игорь разъяренно откинул прочь шумные инструменты. Бедный на слезы, он плакал всегда без них, одним лишь воем, а сейчас они брызнули, будто бы хранились до времени. Угнетенный, все еще не верящий в происходящее, он взял руку Жилина в свою и крепко сжал, утирая редкие соленые каплищи. Миллион ужасных картин моментом проскочили в его сознании: похороны Сергея, его памятник, где он, как всегда, при параде, в отутюженном кителе с начищенными пуговицами и в милицейской фуражке, свежая сырая перекопанная земля, ливень, его старушка-мать, доведенная до ручки, и сразу же ушедшая после него, так и не смирившаяся с этим величайшим горем в судьбе любой матери. Приехавшая Ирина, возлагающая нежно цветы к его могиле со слезами на глазах и дрожью в голосе, в узких плечах. Отпевание его батюшкой, пусть и не верил он особо в Бога, этот звучный обрядовый плач, пронимающий любого, даже самого далекого от религии человека до самого стержня естества, мастерски выуживающий горькие, скорбные слёзы. И он, Игорь Катамаранов, только у холодной плиты теперь признающийся в своем преступлении. Любил. Одного его любил, как никого на свете. И ни за что и никому не отдал бы, если бы… Рука Сергея вырвалась из цепкой хватки Игоря, Жилин мигом поднялся и принялся жадно глотать воздух. Он не мог надышаться и перевести дух, он шокировано глядел на Катамаранова, не находя ни слов, ни сил. Со слезами на глазах Игорь набросился на него, заключая в свои крепкие объятия, не помня себя, он целовал своего ожившего мертвеца в лоб и щеки, и тот, еле улыбаясь, откинул его, продолжая жадно дышать. Катамаранов понял и теперь молча смотрел на феномен. Феномен, наконец переведя дух, опустился на кушетку и выдохнул. Он молча смотрел в потолок, пытаясь осознать случившееся. Церковные свечи задул сквозняк, в них уже не было нужды. Игорь бережно взял руку Жилина в свою и несмело прислонился губами к тыльной стороне ладони. Не глядя в лицо своего, не раздумывая, он поцеловал все торчащие костяшки, налившиеся наконец кровью, прислонил теплую руку к себе и утер ей слезы радости.