Своими именами

Сергей безмолвно наблюдал приятеля, обсыхающего лицом. Он вглядывался в него с неподдельным интересом, так, будто бы видел впервые. Жилин не мог установить места своей дислокации, но чувствовал, будто бы он уже бывал тут. Чувствовал себя свежим, живым, здоровым, крепким. Для достоверности прислушался к ощущениям в своем теле: его тыльная сторона руки была несколько мокрой и теплой от слез и поцелуев Игоря. Игорь. — Игорь.., — шепотом, боясь потревожить голосовые связки, констатировал Сергей. Катамаранов сквозь гул в ушах услышал зов и тут же выпрямился, чуть сильнее сжимая руку Жилина. — Хороший, а что стряслось? — он медленно повернул голову, стараясь установить зрительный контакт, но Катамаранов застеснялся, оценив свой трепет. — Гос-с-споди, ты знаешь на кого ты похож, Игорь? Ты же весь в крови! Заметив нещадную усталость в осанке товарища, Жилин вздохнул шумно и перевел тему: — Как ты тут, голубчик? — он принялся аккуратно принимать сидячее положение. — Жилин воскресе, — Катамаранов оскалился своей шутке, Сергей был в замешательстве. — Ты чего это такое говоришь? — несмело протянул он. — Какое воскресе? Не Пасха же сейчас… — Жилин, — Игорь вдруг посмотрел ему прямо в глаза, — ты живой… — Я.., — вмиг перед глазами его пронеслись околосмертные переживания, и он, выкатив глаза, испуганно вдохнул, закрывая глаза рукой, — живой… Живой я. Живой! Игорь, я… Не найдя подходящих слов, он безмолвно обнял Катамаранова, крепко сжимая, пока самому не сделалось больно. Он радовался глазами, как пёс, завидевший вдалеке хозяина после разлуки, смотрел вокруг себя и чувствовал телом потоки холодного утреннего воздуха из окна. «Чувствую, думаю, значит существую,» — установил он. — Это ты меня так? — с горящими глазами поинтересовался Жилин. — Мы с Вишневским, — неожиданно для себя полковник осознал, что помнит эту фамилию. — Не бросил ведь… — А бросал когда-то? — обиженно спросил Игорь. — Прецедентов, конечно, не припомню. Я слышал, ты звал меня. Я шел на твой зов, так и вышел, можешь себе представить? Долго тебе пришлось, хороший? — Всю ночь до рассвета. — Ох, — преисполненный благодарностью, он положил руку на плечо Катамаранова и сжал его. — Страшно? — Смерть твоя и только, — сознался подрагивающим голосом Игорь, не глядя в глаза. — А своя как же? Ты же на Николая так набросился… — А своя придет и не спросит. Я много раз умирал, потому перестал бояться. Без тебя когда жизнь была? Я в такую жизнь не верю. Я такой жизни не знал. — Дорогой мой, я не знаю, как и благодарить тебя. — Следи за собой, будь осторожен, — сослался Катамаранов, все также избегая зрительного контакта. Из дипломата вдруг послышался звон телефона, нарушившего покой. Жилин, будучи полным сил, — быстрым шагом к нему. — Алло, да? — бодро отозвался полковник. — Жилин, ты что ли? Ну здарова, отец! Живой? — Оправдываю фамилию, да, — радостно засмеялся он в трубку. — Я по твоему обидчику справки навёл, дело начал, так что, как говорят американцы, кто хороших людей обижает, тот потом… — он ненадолго задумался, — по этапу пойдет. — Спасибо за содействие! Одна просьба к тебе, дорогой мой, давай, чтоб всё по закону было, по чести да по совести. — Хозяин — барин. Катамаранова дай мне на минуту, отец. Жилин послушно выполнил поручение. — Здарова, отец. Я к вечеру приеду со своими людьми, вы не торопитесь, пусть он отойдет. Последи там за ним, добро? — Добро. — Ладно тогда. До связи. Катамаранов повесил трубку и передал её Жилину, чтобы тот убрал, где лежала. Он всё ещё не мог поверить своим глазам. Живой. Ходит, как будто бы толком ничего не случилось, существует ко всеобщей радости, прибаутки свои шутит. Решительность, которая еще час назад наполняла Игоря, приуменьшилась и забилась в уголок. Он признался сам себе в своих потаенных чувствах, и теперь каждое действие выходило не таким резвым и обыденным, оно становилось жеманным и смущенным, как у кокетки. Катамаранов старался отделаться от неприятного ощущения, но пока не мог с ним совладать. Слава Богу, живы все. — А у тебя ведь тоже теперь второй день рождения. — Получается, что так, Игорь, — ласково взглянул он на него. — С днем рождения, Сер-р-рёга! В ответ Жилин только характерно посмеялся. Он замечал рвение Игоря к себе, его теплоту. Еще месяц назад он не мог представить, что Катамаранов будет обливаться при нем слезами и лобзать его лицо и руки, а теперь — получите и распишитесь. Сергей намеренно делал вид, что не замечает этого, чтобы не спугнуть, хотя рад был неимоверно, всей душой, всем сердцем. «Я люблю — и, значит, я живу…» — пропел его внутренний голос. Ему не хотелось строить каких-то далеко идущих планов, не хотелось больше жить, чего-то боясь. Некто дал ему второй шанс, а значит нужно им воспользоваться, ведь далеко не каждому выпадает такая возможность. Он глядел на Катамаранова молча с благодарными, ласковыми глазами, а тот только отводил взгляд. Хотелось снова сжать его в своих объятиях так сильно, чтобы ему сделалось больно, и долго не отпускать, пока не иссякнут силы. Игорь стоял, опершись на подоконник, смотрел в окно и устало зевал, уголками губ лишь едва-едва улыбаясь. Всегда скрывал свои эмоции, но Сергею теперь и «едва-едва» было достаточно, он ведь понял. Это самое главное. На все свои вопросы Жилин нашел ответ, который искал годами: любит. И не надо больше никаких ромашек, великих и трудных дум, сомнений, ведь если бы не любил — не сидел бы сейчас рядом, не звал бы всю ночь до зари, не защищал бы его честь, а, как максимум, добросил бы до больницы и ретировался, спокойно бы ночью уснул. Ан нет! Игорь не скажет «я тебя люблю», он скажет «мне с тобой хорошо». Игорь не будет петь серенад, писать стихов, говорить красивых громких слов, он даже в сознании вещи своими именами не назовёт, но, если вдруг что — он до конца будет сражаться, чего бы это ему не стоило. Таков он, Игорь Натальевич Катамаранов. Жилин сел на лавку у окна, около которого стоял Игорь. Тот, сделав над собой усилие, присел рядом, касаясь плечом соседа. Устав ровно держать спину, он оперся локтями о колени и, уронив на ладони голову, принялся потирать виски. Сергей, заметив это, участливо погладил его по спине. Не то от ласки, не то от утренней прохлады по спине и рукам Катамаранова побежали мурашки. Полковник заметил вставшие дыбом волосы на предплечье товарища и добродушно оскалился, прикрыв глаза. Они посмотрели друг другу в глаза и где-то внутри пробежал ток. Оба его поняли и уловили, и потому одновременно дёрнулись. Что-то произошло. Глаза Игоря были уставшими, мутными. По щекам была размазана кровь, и на руках она же засохшая, чужая; изорванная штанина, синяки, ссадины и царапины, грязь, на голове — сальные волосы — признак тяжелого физического труда. — Горюшко моё, ты же руки от крови отмывать не успеваешь, — нежно заметил полковник. Игорь только усмехнулся. Жилин не видел себя, но сам выглядел не лучше: милицейская фуражка да брюки, перепачканные местами травой, землей, кровью. Сергей похлопал по коленям, предлагая Катамаранову прилечь. Тот без раздумий согласился и, пристроив голову, тут же провалился в сон. Полковник лишь перебирал его грязные волосы, путал в них пальцы и вдыхал ароматы знахарской кладовой. Спокойный и счастливый, он задремал тоже. Через пару-тройку часов скрип полов разбудил Жилина. То был Вишневский. Осмотрев его с ног до головы, Жилин узнал в мужчине злостного неплательщика за коммунальные услуги. Стало даже как-то неловко, мол, вот приходишь журить человека за какую-то малость, а он потом тебе жизнь спасает. Работа обязывала, ничего не поделаешь. — Очнулся? — хриплым голосом начал он. — Очнулся, батюшка. Спасибо, дорогой мой, спасибо, — он смущенно опустил глаза в пол, говорил тихо, чтобы не разбудить своего бешеного. — Иди за мной на кухню, я тебе отварчику дам, для закрепления эффекта. Аккуратно приподняв голову Игоря, он сдвинулся в противоположную сторону, и положил на фуражку. Встал и на цыпочках побрел за Вишневским. Кухня знахаря мало чем отличалась от его кладовой, висели под потолком травы и что-то съестное. Стоял небольшой деревянный стол, укрытый старой плотной скатертью. Вишневский поставил перед полковником стакан с варевом. От варева пахло травами; зажмурившись, Жилин выпил залпом, чтобы ненароком не ощутить горького вкуса, который так сильно не любил. — Будешь три дня пить по утрам, заметишь эффект побочный, но не переживай — так оно надо. — А что за эффект, батюшка? — Эффект жизни. Сам всё увидишь. Минут десять спустя пришел на кухню Игорь, учтиво поздоровался с Вишневским и неловко, в своей манере, извинился перед ним за позднее вторжение. Знахарь только махнул рукой. — Тебе если что нужно будет, ты скажи, мы мигом это, — заверил его Катамаранов. — Ну, полноте, — улыбнулся знахарь. — Ступайте, пройдитесь по нашим местам. Накинув на себя испорченное тряпьё, они вышли из дома и пошагали вдоль дворов. Солнце ласкало крыши деревянных домов, нежно целовало лица товарищей. Дорога просохла со вчерашнего дня, глина на ней затвердела. В поле вдалеке паслись лошади, мужики косили траву. Бабы шастали по дворам, а немощные старики сидели в тени у дома. Пройдя порядка семи дворов, заслышали гусли и двинулись на звук. У двора сидел бойкий старик и играл, напевая себе под нос какую-то невеселую песню. Жилин застыл и принялся наблюдать его, Катамаранову ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру. Постепенно к музыканту стекались дети с прилежащих дворов и с рьяным интересом следили за тем, как его тощие морщинистые пальцы в тонкой коже скоро перебирают струны инструмента. Он прочистил горло и дрожащим высоким старческим голосом заблеял: «..Ба-абушка, ба-абушка, подох наш старый гу-усь! Ко-ончилса в пруду-у наш старый-старый гу-усь! То-о жил-резви-ился, Господу Богу моли-илса, А то-о и вы-ышел весь!.. Стоит на маку-ушке, на са-амой маку-ушке, В пруду-у на маку-ушке с концами… ну и пусть!..» Последние слова он с горем выплюнул, дрогнув голосом. Сонные дети, расчувствовавшись песне, заревели навзрыд, их истерический плач ударил по ушам. Голова Игоря нещадно заболела, ком подступил к горлу, а Сергей наблюдал их со спокойствием и неким, несвойственным ему, равнодушием, а после выдал шепотом: — К матери хочу... — Съездим, — пообещал Игорь. Сергей улыбнулся одними губами. Во двор выбежала баба и принялась ругать старика: — Иван, чёрт тебя дери, старого, кончай над детьми издеватьса! А вы чаво ревёте?! — крикнула она в вещество толпочки. — Птичку… — дрожащим голосом еле выдавил из себя самый старший, утирая горькие слезы. — Чаво? Обсохни, потом говори! — разозлилась она. — Птичку жалко! — сжав волю в кулак, громко ответил мальчик. — Когда водоплавающая птичка умирает, её голова перевешивает и опускается вниз, а тело становится лапками вверх, — пояснил старик. — Я тебе что сказала, старый?! — она ударила его тряпкой, а тот только меланхолично, но ясно смотрел сквозь неё. Дети подуспокоились, и она, сверкая глазами, зашла в хату. Игорь шумно сглотнул, стараясь физически побороть ком в горле. Добрели пилигримами до церкви, а в церкви пели псалом. Пели красиво, протяжно, как умеют только петь попы. Катамаранову сделалось хуже у церкви, он с детства не мог вынести нахождения рядом с ней. Заходил с бабушкой несколько раз — голова раскалывалась, к земле тянуло, ком поперек горла вставал и делалось несколько страшно. Вот и сейчас это самобытное пение на фоне сельского пейзажа возбудило в нем нелепый, непонятный ему страх. Жилин опустился на землю, нагретую солнышком, прилег и принялся слушать. Игорь не стал препятствовать, пусть с каждой минутой все хуже себя ощущал. Сергей не был верующим человеком, но нетрудно догадаться, что слушал он сейчас это пение из интереса к своему феномену. После событий ночи ему стало казаться, что смерть — это не конец, а может, даже начало. Катамаранов же считал, что ничего там нет, хоть и сам умирал и видел разные картины. Он считал, что как только окончательно умрешь — наступит мгла. И ничего не будет, даже холода, даже мысли, даже чувства. — Игорь, — спросил вдруг Сергей, — ты думаешь, есть ли что-то после? — Не знаю, — отмахнулся он. — Важно то, что сейчас. — Твоя правда, хороший мой, твоя… Прошло около получаса, и из церкви высыпались люди в черных одеждах, а после вынесли и сам деревянный гроб. Женщины плакали, старухи причитали, и только мужчины устало смотрели вперед, сквозь всё и вся. Они мерно шагали под тяжестью гроба, покоившегося на их плечах. «Этой ночью кому-то не дали второго шанса» — подумал про себя Жилин, и что-то дрогнуло в его душе. Больше решили не задерживаться. Бог был милостив, а значит не стоит и думать о том, чего не случилось. Достигли реки. Сняли одежды и, оставшись абсолютно нагие, вошли в холодную воду. Чистоплотный Жилин сразу же принялся отмываться от грязи, от мази, от запаха смерти, Катамаранов же плавал бесцельно. Сергей заметил это и, подплыв к нему, окунул вдруг его головой в воду. Игорь сначала недоуменно посмотрел на него, затем молча отомстил — окунул поглубже. Жилин рассмеялся и принялся брызгаться, его товарищ лихо подхватил эту затею. Грязные капли стекали по лицу Игоря, капали с носа, и он, наконец, умыл руки и лицо. Жилин прочистил горло и запел нелепым басом: «...Вот теперь тебя люблю я, Вот тепе-ерь тебя хвалю я! Наконец-то ты, грязнуля, Мойдодыру у-угоди-ил!..» — Чьи дыры? — усмехнулся Катамаранов. — Мой-до-дыр, Игорь! — смеясь, удивлялся Жилин. — А всё же..? — оскалился он. — Дурак! Неожиданно для себя полковник почувствовал тот самый эффект жизни, о котором говорил Вишневский, и, ужасно смутившись своему нелепейшему состоянию, поспешил ретироваться. — Я сплаваю вон до той штуки, — Сергей, чувствуя, как розовеют его щеки, указал вдаль, сам не до конца понимая, куда конкретно. — О, я с тобой, Сер-р-ега! — Н-нет, Игорь, лучше не надо, — ему стало страшно, и голос его задрожал, прямо как у юнца. — Брось ты это! Давай, кто быстрее? Как раньше! Он тут же ринулся плыть в ту самую сторону. — Кто последний, тот петух! — закричал Игорь, уплывая вдаль. — Нахуй я это сказал? Жилин прыснул. Ну и ладно! Ему не привыкать. Он принялся мал-помалу плыть за Игорем, чтобы создать иллюзию деятельности, надеясь успокоить себя. Но, достигнув цели, Игорь с библейской скоростью поплыл в его сторону. Тогда тот развернулся и принялся плыть от него. Проблема начала сходить на нет, Жилин чувствовал это. И тут Игорь схватил его за плечо и развернул к себе. «Да ну нет...» — Ты чего такой, Сер-рёга? — он приблизился к товарищу практически вплотную, — О. — Ничего не говори. «Эффект жизни». — Нептун тебя наградил, — добродушно прыснул Игорь. — Вот балда, — чуть смеясь, но все же стесняясь, ответил Жилин. Сергей молча уплыл вдаль, а Игорь вышел из воды и лёг на траву. Как только Сергей вышел, сразу же принялся стирать, за что впоследствии был назван енотом-полоскуном. У реки они просидели весь день, успели и помириться после шутливого столкновения, и поругаться насчет чего-то глупого и незначительного, и снова помириться. Игорь был открыт и игрив, для него многое в этот день изменилось, и он чувствовал, будто бы наконец нашел то, что так долго искал, пришёл к тому, к чему шёл годами. А Жилин просто наслаждался всем, чем имеет, как умел, но сейчас особенно сильно. Одежда высохла. Жилин, надевая рубашку, заметил дыру от пули, пятна крови также отстирать до конца не удалось. — Эх!.. Жаль рубашечку, выкинуть придется. — Нашел чего жалеть! Новую тебе купим! С этого дня они стали вдвоем, об этом говорило множественное число в речи Игоря. Мы. Сергей старался внешне выглядеть спокойным, но не мог сдержать себя. — Мне нужно было для этого умереть? — Чего? — О своем, голубчик, не бери в голову. Спустя час к селу подъехал черный мерседес со знакомыми номерами. Пора домой. — Я с тобой буду, тебе же присмотр нужен. — А, — опешил Жилин, — Ну-у да? Да, Игорь, выходит, что нужен, — подыграл полковник, осознавая, что назвать сейчас вещи своими именами — значит испортить все, к чему он шел всю жизнь в отношениях с этим непутевым балдой. Они, обняв друг друга за плечи, двинулись навстречу машине. Ещё никогда не было всё так хорошо и правильно.