Своими именами

Открыли дверь и упали на заднее сидение черного мерседеса. Примечательно, что присутствовали лишь двое членов преступной группировки, — Стрельников и его водитель. Григорий искренне улыбнулся, обнаружив своих товарищей невредимыми, бодрыми духом и блаженно радостными. Жилин, всегда так трепетно относящийся к чистоте, несколько сжался в ногах и плечах, осознавая, как сильно сейчас они портят тряпьем и сельским запахом салон. Игорь сидел устало, расслабившись, раскинув ноги, из вежливости с трудом удерживал шеей голову. Оба они наблюдали удовольствие начальника, сразу как будто бы снова очутились дома. Вся жизнь казалась сном, и вот — знакомое лицо, собирающееся доставить их прямиком в сердце Родины. — Здарова, мужики, — добродушно скалясь начал Стрельников. — Отдохнули в сельских краях? — Я, прости гос-с-споди, на всю жизнь наотдыхался! Игорь что-то промурлыкал доброй хрипотцой, никто не разобрал, да и не пытались, Григорий лишь улыбнулся, будто бы в полной мере понял, и включил радио. Радио ловило плохо, помехи потрескивали, шуршали белым шумом, но выбирать не приходилось, в тишине пришлось бы хуже, посему оставили. Каждый ехал, погруженный в себя, и нет нужды объяснять их думы, хотя бы потому, что думы были у одного только президента, остальные временно затухли сознанием и безмолвно наблюдали впереди себя. Водитель нечасто баловал себя разглядыванием резвых, четких мыслей, сейчас, особенно уставший ото дня, он механически осуществлял движение машины. Стрельников рассматривал без интереса деревенский пейзаж, мучаясь мыслями о важных начальнических делах. Между тем помехи сошли на нет и можно было, не старясь, различить на слух песню «Неотправленное письмо» в исполнении Валерия Ободзинского: «...Идут дожди, метут снега, Ты так близка и далека. И, может быть, не суждено Тебе узнать, что написал я Тебе одной давным-давно...» Игорь вмиг приободрился, чуть свел ноги, двинулся к окну и, подёргивая левой, не глядя ни на кого попросил: — Начальник, переключи. — Так некуда больше, отец, — подкрутив тише, ответил Стрельников. — Ободзинский — старая музыка, хорошая, мать моя слушала всё время. — У него ещё чудная песенка была, как её, — Жилин замычал и защелкал пальцами, стараясь физически уловить мысль, бродившую совсем рядом, — эта самая… Там еще помнишь что-то про гитару, стихи, прости гос-споди, любовь… — А, да, отец, помню-помню, «Восточная». — И отчего ж она «Восточная»- то? Стрельников, обернувшись на Жилина, только пожал плечами. Катамаранов приоткрыл окно и принялся вслушиваться в звуки природы. Сергей заметил это, но решил оставить разговор до времени. Теперь песню он слушал с особым усердием, но, к сожалению, толком ничего для себя не открыл, потому как совершенно не знал, за что можно зацепиться. Он предположил, что у Игоря с ней плохие ассоциации из детства. Где-то в подкорке блеснуло, что это может быть связано с ним, но это предположение он отбросил чуть в сторону, чтобы заранее себя не обнадеживать. Однако сам уже трясся изнутри в предвкушении и принялся торопить время, чтобы поскорее Игоря об этом расспросить. Неожиданно для себя полковник вдруг осознал, что Катамаранов сегодня снова останется у него, и все его естество сжалось и задрожало, вмиг он перестал находить себе места: выпрямился и сделался нетерпеливым — все время ерзал и постукивал пальцами по сидению. В голове замелькали образы, он не мог сконцентрироваться на каком-то отдельном, и, если пытался, в его воображении исходную картину будто бы застилало новым, более трепетным образом, он терял нить, иными словами — вожделел. Сегодня, оставшись наедине после всего произошедшего, хотелось сесть в полумраке кухни и поговорить обо всём, что только могло прийти на ум, — расставить все точки над i. Однако с каждым поворотом уверенность притуплялась и пряталась все глубже, импульсивное желание утихало, Сергей становился слегка жеманен, но в общем спокоен. Игорь так же утихал. Добрались до дома Сергея, Стрельников многозначительно окликнул Игоря, когда тот вышел из машины, Катамаранов осознанно кивнул. — До связи, мужики. Если нужно чего — весточку направьте, — напомнил заботливо Стрельников. — Воробьиной почтой, — усмехнулся Жилин. — Как это, отец? — А это, как голубиной, только быстрее! — характерно посмеялся он. Стрельников усмехнулся, помотал головой и, закрыв окно, уехал. Как только перешагнули порог квартиры, Жилин не сдержался и спросил в лоб: — А чем тебе Ободзинский не нравится? Этот вопрос застал Игоря врасплох, и он, подумав с минуту, ощущая на себе пристальный, заинтересованный взгляд полковника, уже осознающего себе вполне, что дело не так просто, каким кажется на первый взгляд, нелепо выдал: «Слишком сладкий он». — А Магомаев, значит, не сладкий, да, голубчик? Ты мне давай тут не это самое, я же милиция, я же всё прознаю, — он пытливо поймал взгляд Игоревых глаз и игриво посмотрел в них сквозь длинные девичьи ресницы. — А что Магомаев? — принялся защищаться Катамаранов. — Магомаев — это другое. — Не настолько, чтобы не любить Ободзинского. — Каждому своё, — стараясь сделать более невозмутимый вид, повёл плечами Игорь. — Да и это не важно. В голосе его зазвучала нескрываемая тоска, будто бы он и правда хотел, чтобы Жилин допытался, будто бы нарочно создавал эти преграды, чтобы набить цену проблеме или действительно снова убегал, хотя куда уже? после всего случившегося… Сергей призадумался. Они с Игорем стали довольно близки, и вряд ли он стал бы скрывать от него какую-то ассоциацию из детства или нелепость из юности, совершенно для него не важную, ведь про тот поцелуй сразу сознался. Определенно, это связано с ним, с Серёжей Жилиным. — А против Пугачёвой ничего не имеешь, хороший? — вопрос был скорее риторическим, потому как Жилин, присев на корточки, уже искал среди кассет ту самую с надписью «Алла Борисовна. Лучшее.» — Да н-нет, — неуверенно отозвался Игорь, проходя в гостиную. Как только вставил кассету, заиграла совершенно не та песня. Это немного испортило красочный книжный момент, полковник нашел на столе карандаш, перемотал, вставил обратно. Снова не то, еще немножко. Вот. Оно. Заиграло пианино. Игорь немного оторопел. А Сергей, довольный собой, двинулся на кухню ставить чайник, оставляя товарища наедине с тяжёлой, пронзительной песней. «...Не отрекаются любя. Ведь жизнь кончается не завтра. Я перестану ждать тебя, а ты придешь совсем внезапно...» Игорь оскалился и двинулся на кухню за Сергеем. Музыка была отчетливо слышна, и как он не старался, он не мог перестать улавливать эти точные, верные слова. Сел на стул. Через несколько секунд встал. Походил вокруг да около. Снова сел. Жилин лишь улыбался предвкушающе, ощущая, что сейчас он узнает нечто животрепещущее. Катамаранов сгорал, плавился, таял, хрипел. «...За это можно все отдать, и до того я в это верю, что трудно мне тебя не ждать, весь день не отходя от двери...» Осознавая кинематографичность момента, Сергей развернулся на Игоря и поднял взгляд карих глаз. — Ты ведь мне ни разу не писал, — дрожащим, юношеским голосом, несмело лепетал Жилин. Катамаранов замер. Замерла музыка, вероятно, песня была последней в записи. Слышно было только, как пыхтит паром чайник, еще не готовый закипеть. Игорь был чайник. Внутри у него все закипело, сжался желудок и стало холодно рукам. «Я? Не писал?..» Он приоткрыл рот, вывалил глаза и вытянул к Жилину шею. Шумно вдохнул, медленно ведя головой, подобно змее. Закусил щёку изнутри, ухмыльнулся. Опустил взгляд в пол и сиротливо и пьяно отступил назад. Усмехнулся и не смог сдержать этого нервного смешка. — Игорь?.. Жилин сделал шаг к нему, а он, в свою очередь, снова отступил. — Я? — он резко поднял взгляд вываленных глаз. — Игорь, ты че- — Я? — еще сильнее вытянув шею, кладя руку на грудь, завопил Игорь. Жилин недоумевая, чуть испуганно, маленькими шагами пытался сократить расстояние между ними. — Да я тебе, балде, тридцать два письма написал, всё отправил, каждый ебучий раз просил меня простить, а ты, скотина, сейчас говоришь, что я не писал? Я не писал?! — вольими глазами он смотрел на товарища, становился бешеным в действительности, оправдывая свое прозвище. — Какие? Что? — вдруг остановившись, вопросил полковник. — Я не получал… — А вот такие, представь себе! Каждые два месяца, я как идиот конченный, ждал твоего ответа, а ты — нихера. Ни-хе-ра! Город Москва, улица N-ская, дом 29… Жилин, да пошел ты нахуй! — он развернулся было, чтобы уйти, как тут, истерически самобытно смеясь, полковник перегородил ему дорогу и сжал в своих объятиях, ухая прямо в ухо. — Да чё за хуйня с тобой? А смех всё лился из самых его полковнических глубин, у него уже болели скулы, он пытался отдышаться, но не мог, а тем временем вопили и Игорь, и чайник. — Гос-споди, Боже, Игорь, — все еще нервно смеясь, прерывисто начал Жилин. — Какая глупость, ты просто не поверишь… Ирония судьбы, чес-слово! Катамаранов начинал понимать. Остывая, он осознал, что чайник пищит уже давно, это раздражало его, било по голове. Он принялся двигаться к нему, а Жилин, не выпуская его из своих объятий, двигался рядом, то и дело наступая на ноги. Вдруг совсем разбесился и встал на них всем своим весом. У самого чайника остановились. Выключен. Нервные смешки еще вырываются из уст Серёжи. — Объясни, — сухо потребовал Катамаранов. — Игорь, кто тебе сказал, что я жил на N-ской? — ласково спросил Жилин. — Я услышал, мама твоя говорила, когда ты только переехал, — неуверенно ответил он. — А нормально её спросить ты не мог, балда? Оговорилась, может, с кем не бывает? На N-ской академия моя стоит… Они замолчали. Стояли рядом и смотрели в пол. — Целых тридцать два! я думал, ты столько слов не знаешь, — усмехнулся полковник. Игорь ничего не ответил. — Да прощаю я тебя, горе моё, прощаю, — Игорь не знал, что чувствовать, и тупо взглянул на товарища. — И ты меня прости. — Бог простит, — ухмыльнулся Катамаранов. Заварили чай. Смотрели друг на друга совершенно по-новому, как будто стеклянных стен почти да не осталось. Писал. И совсем не верится, что писал!.. Тридцать два, целых тридцать два письма… Жилин вспомнил тяжелый, холодный взгляд Игоря, когда тот увидел его, прячущегося от него уже неделю, посреди улицы. Представил, как обидно ему было, ведь он-то думал, что письма доходят, что он, Серёжа Жилин, читает их и сознательно ни слова не отвечает. И как приехал тоже ничего не сказал. — Родной мой, неужели ты и правда думал, что я такая сволочь? — Да кто ж тебя знает… Думал. Замолчали. Жилин еще переваривал информацию, когда Катамаранов уже рассматривал его, такого нервного и исступленного, покусывающего губу и дёргающего ногой. Выглядел он таким беззащитным перед жизненными обстоятельствами, но таким правильным, гармоничным и стойким, у Катамаранова смешались чувства. Сергей ведь и правда всегда был рядом и сейчас, спустя столько лет, когда Игорь уже прекратил ждать, снова сделался самым родным и близким. Поверил в него. В него, в которого никто совершенно не верил, даже родная мать. Старался ради его счастья и, действительно, чуть не умер. Вдруг он вспомнил слова полковника: «мне нужно было для этого умереть?» — они заиграли новыми красками. Конечно, не нужно. Однако в мире так все закономерно, что, вероятно, это должно было произойти. — Жилин, — прервал молчание Игорь хриплым рыком. — А чего ты боишься? — Хм, — он немного помялся, но, взглянул в лицо товарища и ощутил в нем всю теплоту мира, и потому продолжил. — Одиночества, ненужности. — Чего его бояться, кусает что ль? — Еще как кусает, голубчик, — выдохнул Жилин, — за нежную душу. Чёрствый до романтики, он, грубой работящей своей рукой, покрытой мозолями, с кровью, мазутом и болотной грязью под короткими ногтями, попытался нежно погладить своего полковника по его нежной, аккуратной руке. Тот смущенно улыбнулся, сверкая зубами, и сжал руку бешеного. Чай остыл.