Важная дата

Первые минуты пролетают незаметно. Я успеваю расслабиться, делая то, что мне говорят, без лишних вопросов. Дима учит меня правильно стоять на коленях, правильно отвечать и подчиняться. Даже позволяет мне самому выбрать, как я буду к нему обращаться, когда у меня вдруг возникнет такой вопрос. Спрашиваю, что ему больше всего нравится, на что он отвечает только то, чтобы я не смел звать его Господином или Хозяином, с чем я, в принципе, согласен. Не могу не пошутить про Вадима Юрьевича, как называл его ещё пару лет назад на курсах, на что он только коротко усмехается и говорит подумать ещё раз. Выбираю Мастер, потому что после изучения «материала» как-то к этому привык. «Сэр» кажется слишком… неуместным и каким-то не русским, и тем более я не буду называть его каким-нибудь мистером — ещё хуже, а больше ничего я и не знаю. Ему тоже нравится, и мы продолжаем. Рассказывает мне, что хочет сегодня сделать, и у меня от одних обещаний всё тело мурашками покрывается. Радуюсь, что мы мыслим почти одинаково и уже уверен, что умру от удовольствия, не дождавшись окончания. Забываю про всё на свете, но всё же немного нервничаю. Позволяю себя раздеть, потрогать, где только вздумается, а потом и аккуратно связать. Раньше уже баловались таким, но сейчас он заходит дальше и вяжет какие-то красивые узлы. Смотрю, как завороженный, и не могу пошевелить руками, но почему-то это меня не особенно волнует. Хочется уже перейти к самой интересной части, но мне справедливо напоминают, что сначала придётся принять наказание. Только огромными усилиями заставляю себя не ныть и не умолять — что, я более чем уверен, никак не поможет. Думал, что это в конце будет, а тут так скоро… Вроде и хочется, но не тогда, когда я уже настроился на другое. Меня легко притягивают к себе и укладывают на колени, заставляя неловко свисать с них. Опять хочу возмутиться, потому что мне больше нравится, когда я лежу на кровати, но вовремя понимаю, что лучше не надо. — Тебе нужно научиться подбирать правильный момент для твоих шуточек, — объясняет мне, поглаживая по пояснице, будто дразня. Дёргаюсь от нетерпения, как бы намекая, что пора бы уже начать, но он это игнорирует. — Правильного момента для шуточек не существует, Мастер, — выделяю последнее слово в той же манере, как и шутил до этого, и провокация срабатывает. Слышу едва уловимое цыканье, но не успеваю ничего сказать, потому что на задницу обрушивается звонкий шлепок. Болючий. — Ай! — Не слышу счёт. — Один… два! Следующие удары уже не такие сильные. Терпеть довольно легко, поэтому я даже расслабляюсь, опуская голову на связанные руки. Только вздрагиваю от каждого неожиданного удара и тихо считаю. Дима доходит до двадцатки, как и всегда. Кожа горит, но не так, чтобы приносить сильный дискомфорт. Через минуту я уже и не чувствую боли — только лёгкое потягивание, как в мышцах после интенсивной тренировки. Это даже приятно. Заставляет меня встать и придерживает за ленты, чтобы я не рухнул на пол. Слежу за его практически хищным взглядом и тоже утыкаюсь в ремень, лежащий на краю кровати. Вот блин… — Какой ты молодец, — целует меня, но как-то быстро, будто снова издевается. Гладит по волосам, спускается к щеке. Опять хочу возмутиться, но вспоминаю, что, вроде как, не должен. Он продолжает говорить и теперь звучит даже слишком довольно. — За прогулы только ремня и заслуживаешь. А если бы отчислили… хм, можно было бы и за розги взяться. Зря их в учебных заведениях отменили, м? Никто бы тогда не прогуливал, и специалисты бы выпускались не с пустыми мозгами, а толковые. Смотрю на него с нескрываемым недовольством, на что он слегка хмурится, пока обходит меня со всех сторон, дразня всеми доступными способами. Я всё же делаю лицо попроще, хотя и не могу удержаться от ответного комментария. — Ага, а если бы ещё и на рабочих местах использовали такие методы, то некоторые специалисты не опаздывали бы на занятия и не разливали кофе на чужие эссе. Не успеваю даже ухмыльнуться, потому что морщусь от ещё одного шлепка. — Тебе не хватило? — спрашивает таким голосом, что я готов растечься лужицей. Очень уже хочется перейти к приятной части. Слышу спокойное, но требовательное: «На колени» и кое-как опускаюсь, упираясь руками в кровать. Пытаюсь повторить ту позу, которой меня только что обучали, но связанный не совсем понимаю, как это возможно. Дима поправляет одеяло, достаёт обычную подушку и валик, который не так давно купил в икее. Раскладывает их так, что я сразу всё понимаю: одна под бёдра, а второй сопли вытирать. Ладно, нет, вторая для удобства или обнимашек, не собираюсь я плакать, хотя… он и правда ремнём бить собрался? Зачем я его вытащил? Совсем уже… — Вставай. Поднимаюсь и с ужасом смотрю на то, как длинная кожаная полоска сначала полностью разворачивается, а потом будто привычным движением складывается вдвое, хлопает. От звука всё возбуждение пропадает, а настрой сходит на нет. В голове сразу прокручиваются все самые неприятные моменты страха, полной беспомощности и желания умереть прямо на месте, лишь бы не чувствовать то необратимое и пугающее. Нет. Заслужил ведь. Нечего драматизировать. Это только в голове, да и зачем ещё достал, если не для того, чтобы избавиться от единственного, с чем этот ужас помогает справиться? Домой я не поеду, но и оставить всё, как есть, не могу. Надо. Понимаю всё ещё до прямого приказа, так что не тяну и сразу укладываюсь. Такую инициативу Дима почему-то пропускает. Боится спугнуть? Он же давно хотел, а я всё переживал… — Сколько у тебя было пропусков? — спрашивает так, что не ответить или соврать не получается, честно называю число. — Двести двадцать четыре часа. Молчание в ответ немного напрягает, но оно длится не так уж и долго. — Не был бы ты новичком, получил бы всё, — угрожает, что пугает только больше, но не так. Не в том смысле. Ловлю себя на мысли, что мне нравится, когда он так делает — это страшно. — Сейчас обойдёмся двадцатью четырьмя. Считай громко и чётко. Ошибёшься — получишь сверху. Первый же удар выбивает воздух из лёгких. Потому что зажимаюсь и всё ещё думаю совсем не о том. Долго не называю цифру, морщусь и стараюсь сдержать подступившие слёзы. Боюсь, что получу следующий удар, но этого не происходит. Беру себя в руки, ёрзаю и наконец озвучиваю счёт, изо всех сил делая вид, что всё в порядке. Во второй раз ремень снова чертит линию поперёк, невыносимо обжигая. Не знаю, бьёт ли он осторожно — кажется, да. Но с ремнём это, наверное, никогда не спасает. Думаю только о том, что было раньше, слёзы сами по себе начинают катиться по щекам, а голос, которым я умудряюсь озвучить ещё несколько ударов, дрожит так, будто вот-вот пропадёт вовсе. Дима тоже чувствует что-то неладное. Паузы становятся какими-то слишком долгими, а он будто прислушивается и присматривается. Я продолжаю делать вид, что меня всё устраивает. Считаю, не кричу и даже не двигаюсь. В голове какая-то каша, из-за слёз ничего не вижу, а потом почему-то ещё и не слышу. Собственный голос звучит будто из другой комнаты, боль отступает, а связанные руки перестают ощущаться совсем. Только когда сквозь странную пелену прорывается обеспокоенный, уже совсем не строгий и не требовательный голос, я будто просыпаюсь. — Ты с ума сошёл? — не кричит, но говорит громко и испуганно. Я понимаю, что чуть не отрубился и всё ещё давлюсь слезами. Он меня тут же обнимает, но это только больше провоцирует неконтролируемую истерику. — Тише, всё хорошо. Ты молодец. Рыдаю ещё минут десять, если не больше, и не могу сказать ни слова. Дима меня укачивает, гладит по волосам, шепчет что-то приятное и говорит, какой я хороший. Совсем в это не верю. — Успокоился? — спрашивает, когда я наконец пытаюсь вытереть слёзы и унять всхлипы. Киваю, решаясь на долю секунды посмотреть на него. — Тогда потрудись объяснить, какого чёрта это было? — Не знаю… — Не знаешь? Я тебе что сказал про безопасность? Молчу, понимая, что накосячил. Ну да, надо было сказать… — Думаешь, это всё шутки? — всё ещё бесится, но я понимаю, что это от страха. Я его напугал до чёртиков. Никогда сам не видел, как человек теряет сознание, но, наверное, это не очень приятно. — Я думал, ты ремень вытащил, потому что был уверен, что готов, а ты что… зачем? Качаю головой и жмурюсь, хотя слёз уже не осталось. Он вздыхает, понимая, что нет никакого смысла в том, чтобы на меня давить. Замечательно, я испортил первую же сессию. Теперь он никогда не поверит, что я готов. Не будет мне доверять. Столько месяцев принятия коту под хвост. — Прости, — шепчу и прижимаюсь к нему ещё больше. Только сейчас замечаю, что он меня развязал. — Такого больше не повторится, давай продолжим? — Сева… — начинает как-то слишком грубо, но тут же смягчается, глядя на меня так, будто я должен был что-то понять. — Какое продолжим? Ты весь бледный, трясёшься так, будто под лёд провалился… Что это такое было? Объясни. Слишком больно? Страшно? Что? Почему я не услышал хотя бы «жёлтый»? Хотя нет, ты вообще должен был сразу всё прекратить! Какого хрена ты продолжал подыгрывать? Думаешь, я способен так быстро понять, что что-то не так? Мысли твои читаю? Понимаешь, что заметь я чуть позже, ты бы совсем отключился? Отчитывает меня так, что становится ещё обиднее, но сдерживаюсь и не говорю ничего обидного в ответ. Он не виноват. Если бы не этот дурацкий ремень, всё было бы нормально. — Я просто не о том думал, — выкладываю всё, как есть, потому что не знаю, как ещё можно выкрутиться. Да и врать не хочу, достало. — Мне не было больно, ну, не так сильно, как могло бы… — В каком смысле? Вспомнил что-то из детства? Ничуть не удивляюсь его проницательности, потому что мы несколько раз это обсуждали. — Из грядущего. — Что? Мгновенно жалею о том, что ляпнул такое. Он смотрит на меня с таким удивлением, что я не могу не отвернуться. Вот зачем сказал? Сейчас подумает, что я больной какой-то. — Рассказывай. — Да нечего рассказывать… никуда я не поеду. — Не поедешь, но расскажешь, как миленький. Вздыхаю, и всё же рассказываю правду. Медленно, с перерывами на позорные всхлипы, потому что спокойно никогда не получается. Не смотрю на него, но чувствую, что он и злится, и волнуется одновременно. Не отпустит меня никуда — хоть что-то успокаивает. — То есть ты меня только что использовал? — спрашивает как-то обречённо, а я даже не знаю, что ответить. Очень не нравится, каким словом он это обозвал. Вроде, я прямо не сказал, зачем ремень вытащил, а он всё равно понял. — Решил, что раз от отца не получишь, то можно с помощью меня избавиться от… от чего, от чувства вины? Ты поэтому раньше на порку соглашался? А я-то думал… — Нет! — вскакиваю и смотрю ему прямо в глаза. — Мне всё нравилось… ну, может первый раз я и думал, что… что это прокатит, но в тот же вечер понял, что всё по-другому, и мне хочется ещё! Потом я уже из удовольствия нарывался! Смотрит на меня недоверчиво, но всё же кивает. Облегчённо выдыхаю и аккуратно присаживаюсь, подтягивая колени к груди. Наверное, температура поднялась, от холода мурашки по коже пошли. — Ладно, — наконец произносит он, и я не совсем понимаю, что именно «ладно». Это всё? Конец моей карьере начинающего саба? — Хочешь что-нибудь? У нас вроде шоколад оставался, поможет восстановиться. — Ты злишься? — Немного, мне надо подумать. Киваю, и он уходит на кухню. Понимаю, что продолжения разговора не будет, поэтому ещё раз вытираю слёзы и встаю, принимаясь одеваться.