Важная дата

Следующий день начинается с того, что я валяюсь в кровати с жуткой головной болью, пока Дима собирается на работу. Мы почти всю ночь не спали, потому что я не мог перестать думать о том, как накосячил. Дима меня успокаивал: поил тёплым молоком с мёдом, снова и снова объяснял, что не один я виноват в этой ситуации, просил прекратить накручивать себя и спорить с ним в два часа ночи. Но я всё равно не мог уснуть. Сейчас смотрю на его состояние и становится только хуже, потому что его синяки под глазами и постоянные зевки — явно исключительно моя заслуга. Он целует меня, говорит, что вернётся раньше, потому что последнее индивидуальное занятие отменили из-за болезни ученика, а я только киваю и провожаю его печальным взглядом. Хочу спать, но из-за того, что в комнате светло не могу. От безделья в голову опять лезут неутешительные мысли. Проблемы с родителями отходят на второй план, про учёбу я и вовсе забываю, но вот от своей глупости хочется побиться головой об стену. Только один вопрос… зачем? Дима мне его уже задал, но мне бы сначала самому на него ответить. Чего я хотел добиться? О чём вообще думал? Уже ведь попадал в похожую ситуацию, когда Дима только-только начинал посвящать меня в свои интересы. Тоже плакал, трясся и даже кричал, но тогда я ведь даже не получил толком. После первых же ударов заголосил и всё высказал, а сейчас устроил какое-то непонятное представление, напугал Диму, повёл себя, как идиот. Надо как-то извиниться. Что-нибудь придумать, чтобы он всё забыл и отвлёкся. Оглядываюсь, но никаких идей посреди привычной спальни не вижу. Фильм какой-нибудь скачать что ли? Ну да, конечно, фильм-то его отвлечёт… Нет, нужно что-то другое. Что-то от души. Сразу же отметаю вариант с тем, чтобы нарваться на порку. Из-за этого мы, вроде как, и поссорились, и как раньше уже точно не выйдет. Как мы вообще до всего этого мирились? Что, просто потрахаться? Оценит, конечно, но ненадолго. Да и захочет ли после вчерашнего? Утром ясно дал понять одним своим видом, что так просто мы с этим всем не разберёмся. Придётся поднапрячься и, скорее всего, начать разговор. После этой мысли как-то слишком быстро нахожу себя сидящим в кресле с джойстиком в руках. На часах почти три, а я до сих пор не ел и так и не придумал, как буду извиняться. Не знаю, во сколько Дима придёт, так что всё же бегу на кухню, чтобы что-нибудь приготовить. Может хоть так его порадую? Нет, скорее отравлю. Пока пытаюсь по рецепту в интернете соорудить горячие бутерброды, не слышу, как разрывается в гостиной телефон. По телевизору играет музыка, заглушая всё вокруг, но во время очередной смены трека, всё же улавливаю странное дребезжание стола. Нехотя иду к телефону, по пути убавляя звук телевизора. На экране четыре пропущенных от мамы и ещё несколько сообщений… от папы. Долго не решаюсь открыть, но всё же нажимаю на значок приложения. Внутри всё замирает от первой же строчки. Отец 15:12 Мама говорит, чтобы ты приезжал раньше, потому что завтра приходят гости. Успеешь сегодня на 19:45? Отец 15:15 И перестань игнорировать звонки, не маленький уже. Нет, нет и ещё раз нет! Не успею и не собираюсь успевать, и на звонки отвечать тоже не собираюсь! И вообще, какие ещё гости?! Хотят меня при всех родственниках унизить? Собирают аудиторию? Нет уж. Так и хочется написать какую-нибудь гадость, чтобы отстали… Ай, к чёрту!

Я 15:23 никуда я не поеду, сколько раз ещё повторить?! отстаньте от меня РАЗ И НАВСЕГДА. и на каникулы тоже не приеду, так что можете вообще мои вещи выкинуть и комнату сжечь. что хотите делайте, только ОТСТАНЬТЕ

Смотрю на непрочитанное сообщение и пытаюсь справиться с гневом. Осознание приходит не сразу, а когда приходит, то уже слишком поздно. Прочитано… Отец долго что-то печатает, потом прекращает, но потом снова печатает. Смотрю на это, как загипнотизированный, и уже представляю, что со мной сделают за подобную дерзость. Теперь-то все надежды на урегулирование конфликта точно можно забыть… Значок с тремя точками не появляется слишком долго. Провожу пальцем по экрану, чтобы тот не погас, и, как назло, попадаю ровно на тот момент, когда отец решает мне позвонить. Молчу, но слышу, как мама что-то говорит на фоне. Хочу уже сбросить, но отец начинает разговор. — Снял-таки, — голос обманчиво спокойный, но язвительный. Вздыхаю, но телефон к уху не подношу. И так слышно. — Даже «привет» не скажешь? Ты там совсем от рук отбился в большом городе? Маме плохо — она волнуется, а он ещё и грубит. Не хочешь возвращаться? А где ты жить собрался, скажи, пожалуйста? У той девицы, к которой таскаешься вместо того, чтобы учиться? Хочешь и к её родителям на шею сесть? Пакуй чемоданы и не испытывай моё терпение. Ничего не отвечаю и просто слушаю. Странно, но мне даже не обидно. Пусть думают, что хотят, хуже уже не будет. — Ты язык проглотил? Отвечай, когда с тобой отец разговаривает! Прикрываю глаза, потому что тон до боли знакомый. Не полноценный крик, а так — пародия. Холодная, злая пародия, от которой хочется провалиться сквозь землю. Ну, или спрятаться под кроватью… Нет, достанет. Вытянет за ноги, и будет только хуже. — Меня не отчислили, что ещё вам от меня надо? — голос дрожит, будто я плачу, но я не плачу. Склоняюсь над телефоном и жду ответа, который звучит незамедлительно. — Что нам надо? Нам ничего не надо. Если бы мать мне каждый день не ныла о том, какой ты бедный и несчастный, и пальцем бы не пошевелил. Прекращай строить из себя непонятно что и приезжай. И даже не думай проверять, что будет, если сегодня не явишься. Ты меня понял? Долго молчу, но всё же отвечаю, что всё прекрасно понял. Сбрасываю звонок и хочу уже швырнуть телефон, но в последний момент передумываю и осторожно кладу его обратно на журнальный столик. Бутерброды, к счастью, не успевают испортиться, так что к приходу Димы у меня всё готово в лучшем виде. Он удивляется и даже забавно присвистывает. — И это всё мне? — Размечтался. От его улыбки мне становится гораздо легче. Довольно быстро перестаю думать о разговоре с отцом и включаюсь в беседу о том, как прошёл день на работе. Слушаю историю про мальчика, который от нечего делать прочитал весь учебник наперёд, улыбаюсь. — И я подумал о вчерашнем, — вдруг перескакивает на другую тему Дима, и я замираю, боясь услышать выводы. — Возможно, нам пока не стоит ничего пробовать. Вернёмся к тому, что было. Если захочешь чего-то большего, попроси, конечно, но никаких трюков с искуплением вины. Не хочу, чтобы подобное повторилось и надеюсь, что ты тоже. Чего и требовалось ожидать. Совсем не удивляюсь, поэтому молча киваю и смотрю на недонесённый до рта бутерброд. Обидно, хотя я тоже не горю желанием снова проводить сессию. Плохой из меня саб всё равно. — Чего ты такой грустный, расстроился? — касается моего подбородка, приподнимая его чуть выше. Я смотрю на него всего пару секунд, а потом не выдерживаю и отворачиваюсь. — Не нужно рисковать, понимаешь? Тебе ещё нужно подучиться. Маленькими шажками мы к чему-нибудь да придём. Если ты захочешь, конечно. Киваю, снова опуская взгляд. Он вздыхает. — Ты вчера… тебе правда раньше нравилось? — спрашивает, будто школьник о своём дурацком рисунке. Это меня даже забавляет, хотя сейчас почему-то неловко признаваться в том, что так легко ляпнул вчера. — Ну, вроде. — То есть ты не уверен? Терпел всё-таки? — Я не знаю… Мне нравится, какой ты довольный в эти моменты, — говорю первое, что приходит в голову. Это явно не всё, но из-за того, что долго думаю, Дима меня перебивает. — Ты же понимаешь, что всё не должно быть ради меня? Это важно. Если тебе неприятно, ты должен говорить — в этом, вроде как, и смысл. Не в боли, а в удовольствии. Молчу, потому что не знаю, что сказать. Совсем не понимаю, что чувствую, и не уверен, что готов это обсуждать. Спросил бы меня вчера, пока я не соображал, что несу… — Давай разберёмся, — предлагает Дима, и я заторможенно киваю. Ладно, сейчас или никогда. — Начнём с того, что тебе понравилось. Есть же такое? Снова киваю. Конечно, есть. — Расскажи. Долго собираюсь с мыслями. Произносить все свои мысли вслух как-то непривычно и немного неловко. Никогда так не делал. — Мне нравится то, как ты всё контролируешь. Ты всегда это делаешь, просто не так явно, а я… увереннее становлюсь что ли. Ну, когда ты знаешь, что делать. Только когда занудствуешь из-за того, что что-то совсем чуть-чуть выходит из-под контроля, не нравится. Немного импровизации никогда не вредит. Вот… — Приму к сведению, — улыбается, и я тоже не могу сдержать слабую улыбку. — А про то, что тебя контролировать нужно, я ещё при нашем знакомстве понял. Да, я просто тащился от того, какой он на занятиях: собранный, в меру строгий и весёлый. Всегда ругал меня за несделанную домашку, но делал это с такой добротой, что я даже, когда хотел, специально её не делал, лишь бы он обратил на меня чуть больше внимания. В какой-то момент даже умолял маму оплатить мне индивидуальные занятия, потому что злился и ревновал, когда в группе кто-то ещё удостаивался такого же отношения. Индивидуальные занятия, конечно же, оказались нам немного не по карману и, наверное, именно поэтому я решился на отчаянные шаги и вёл себя, как ещё больший идиот. Травил неуместные гейские шутки на своём тогда ещё неумелом испанском, пялился и просто подтверждал свой статус клоуна. Дима сначала пытался это игнорировать, а потом до него, кажется, дошло, и он прямо спросил, пытаюсь ли я к нему подкатить. Вспоминая, как я тогда засмущался и чуть всё не испортил, хочется провалиться сквозь землю, но сейчас я, конечно, рад, что позволил ему перехватить инициативу. Дальше я уже вёл себя спокойнее и тащился от того, как он учит меня всему, чего я по неопытности не умел. — Что-то ещё? — спрашивает, потому что я слишком долго размышляю. — Связанные руки. Мне это нравится, но не думаю, что мне понравятся верёвки или… всё остальное. Полное обездвиживание — точно нет. Да и ноги лучше не надо. — Значит, только руки. Хорошо. Думаю, пытаясь понять, что ещё мне нравится. Его тон? Иногда. Не люблю, когда мне так явно приказывают или ругают — это обидно. Но с другой стороны, вчерашние обещания наказания мне очень даже понравились, что для меня хоть и не открытие, но всё равно удивительно. Раньше скрывал, что мне нравятся его «угрозы», и усиленно играл оскорблённого, а вчера даже готов был продемонстрировать, что только этого и жду. Кажется, со временем мне только больше крышу сносит, что немного пугает. Но всё равно не могу даже себе нормально признаться в том, что мне нравятся наказания, а говорить вслух — это и вовсе то ещё испытание. Но если я сейчас не скажу об этом чётко и ясно, то он подумает, что мне это не нравится, и я просто обманываю его. Тогда придётся снова нелепо нарываться и намекать, а это не всегда работает: нужно выбирать настроение, угадывать момент… Слишком часто уже терпел поражение в этих попытках, и мы просто ссорились из-за меня. Нет, хватит. — Мне нравится твой, эм… доминантский тон? — он усмехается, но легче мне не становится. Кивает, чтобы я продолжал. — Только не тогда, когда ты злишься. В меру. Мне нужно знать, что это несерьёзно. Как раньше на занятиях… вот. — Буду знать. Так что насчёт порки? Так легко спрашивает, а я теряюсь. Несколько раз же уже сказал, зачем ещё раз? — Я же говорил… — Ты сказал, что делаешь это ради меня. — Но вчера же говорил, что ради удовольствия. — Вчера ты бы мне всё сказал в том состоянии. Замолкаю и отвожу взгляд, потому что не выдерживаю. Становится ещё более неловко. Вот когда вчера по заднице получал, не стыдился же! А рассказать не могу… — Ну что? Может он как-то сам догадается? Методом перебора. — Тебе она нравится или нет? Только не говори, что не знаешь. Давай уже проясним этот момент раз и навсегда. Чересчур драматично вздыхаю. Дима, кажется, думает, что я опять собираюсь быть несерьёзным, но это не так. Всегда дурака включаю, когда нервничаю. — Мне не нравится, когда слишком больно и долго, — наконец решаюсь, и он удовлетворённо кивает. — То есть… если не слишком больно, но долго, то нормально. И если слишком больно, но мало — тоже нормально. Не знаю… Первые пару дней совсем не хочется повторения, но потом только об этом и думаю, а ты намёков не понимаешь и просто злишься. Тогда мне уже вообще ничего не хочется, а когда ты сам мне предлагаешь, то мне как-то… не знаю, почему-то наоборот упираюсь. В первый раз было очень страшно. — Я понял. Не переживай, ничего удивительного в том, что ты так к этому относишься, учитывая… всё, что тебе пришлось пережить. Любой бы боялся. Киваю, потому что не хочу об этом разговаривать. Ничего удивительного… да, ничего удивительного. Может, я действительно больной какой-то, но не знаю об этом? Все случаи из детства кажутся такими далёкими и давно забытыми, что кажется, что это случилось не со мной. А в последний раз вообще было не столько больно, сколько обидно. Отец только несколько раз ремнём хлестнул, а потом рассказывал мне, какой я неблагодарный. Как раз перед отъездом в университет это было, а до этого был огромный перерыв в подобных скандалах. Наверное, и сейчас как-то так будет... Если так подумать, то в основном мне доставалось, когда был в классе шестом — тогда у всех было какое-то невероятное рвение к неприятностям и бунту, а отец как раз столкнулся с проблемами на работе. Его безразличие и напускное разочарование надолго выбивало меня из равновесия, хотя со временем научился делать вид, что всё хорошо. Один раз даже специально нарвался, когда расстроился из-за плохой оценки — вот в тот момент точно какой-то сдвиг произошёл… — Так мы возвращаемся к привычной жизни? — переспрашивает Дима, и я наконец возвращаюсь в реальность. — Не обязательно устраивать сессии, думаю, тебе не это нужно. Будем использовать то, что тебе нравится, но в привычной атмосфере. — А как у тебя до меня было? — сам не знаю, почему вдруг задаю этот вопрос, но мне уже давно было интересно. У меня ничего не получается в этих его… БДСМ делах, но у того предыдущего ведь получалось? Откуда тогда столько девайсов в комоде? — До тебя? — переспрашивает, но не ожидает ответа. Кажется, я застал его врасплох. До этого мы никогда не говорили о бывших, хотя уже полтора года встречаемся. — Да никак. — В смысле? — Отношений не было, я только ходил по клубам… тематическим. Там всему научился, не без ошибок, конечно же. — То есть ты поначалу тоже ничего не умел? — Конечно, не умел, а ты что думал? Что вот так сразу всё? — Ну, плёткой махать вроде не так сложно… — Притворюсь, что этого не слышал. Знаешь, сколько я книжек прочитал? Фыркаю и смотрю на него с интересом, как бы предлагая продолжить рассказ. Пусть напомнит, каким он сам был, чтобы мне одному не мучиться. — Повезло, что ещё в начале моих похождений я каким-то образом умудрился нарваться на ответственного и знающего своё дело саба. Точнее, он, вроде как, был свитчем — это те, кто неплохо себя чувствует в обеих ролях. Он сразу понял, что я новичок, и как-то всё так завертелось, что мне провели личный мастер-класс. И даже не один. Мы менялись ролями, пробовали разные практики… — Ты что, по заднице получил? — спрашиваю с таким восторгом, что он обижается. Еле сдерживаю смех. Чтобы Дима и отхватил… нет, даже представить не могу. — Тебя только это интересует, я посмотрю? — Просто в голове не укладывается. Так и руки ведь лишиться можно… наверное. А тот чувак всё ещё жив, кстати? — Во-первых, он не чувак, а, во-вторых, ты совсем ничего не понимаешь. — Так объясни, — упираюсь подбородком в кулак и смотрю на него с интересом. Он вздыхает, качает головой, демонстрируя недовольство, но продолжает. — В подробности вдаваться не буду, и не надейся. Мне потом ещё нескольких хороших сабов порекомендовали, они меня тоже многому обучили. Ни с кем долго связь не поддерживал, после двух месяцев единичных практик обрывал все контакты, потому что был не до конца уверен в том, чего именно хочу. И так, пока не встретил тебя. — То есть я, вроде как, первый? Ну, с серьёзными отношениями? — Получается, да. А ты что? — Я? — Думал, что устроишь мне допрос, а сам будешь сидеть и злорадствовать? Давай рассказывай, чем ты там до меня занимался. Закатываю глаза и откидываюсь назад, забывая, что у стула низкая спинка. Чуть не падаю, но под испуганный вскрик Димы: «Осторожно!» возвращаю равновесие и невинно улыбаюсь. — У меня до тебя никого не было, я же говорил, — отвечаю, игнорируя остатки испуга в его глазах. — Даже не пробовал в отношения, потому что знал, что вокруг одни натуралы, а приложением как-то стрёмно пользоваться, да и… с родителями же жил, как-то и не хотелось мне. Ко мне даже девчонки никогда не клеились, хотя я ждал… Ну, знаешь, чтобы их драматично отшить. — Не знаю, — говорит без единой эмоции на лице, на что я демонстративно обиженно хмурюсь. — В общем, я вообще ни о чём таком не думал — поводов не было. — А так и не скажешь, что был милым и невинным, — качает головой Дима, и я прекрасно понимаю, о чём он. Я и сам до сих пор не понимаю, как решился сделать первые шаги. — Шило в одном месте явно противоречит. — Я вкладывал свою энергию в другое русло. Знаешь, как я пахал, чтобы на бюджет поступить? Пока все одноклассники по углам зажимались, я за полгода английский вытянул, и русский подкачал. Просто понял, куда хочу поступать, в самый последний момент. — И чем же ты до того, как в учёбу включился, занимался? — Ну-у, да так… по дворам с друзьями бегал, в компе жизнь прожигал, карате занимался, но в классе восьмом бросил и обленился. Потом в основном дома сидел, только по выходным ходил на всякие школьные мероприятия, чтобы поменьше нотаций о безделье выслушивать. Ничего интересного. — Почему же? Интересно. Я никогда не ходил на школьные мероприятия. — Значит, тебе повезло. Я раза три в хоре пел, объехал полстраны и насмотрелся на всевозможные соборы, а ещё меня клещи покусали, когда нас в лес завезли. — Бедняга, — улыбается, и я тоже чувствую, как поднимается настроение. Рассказываю ему ещё парочку не особенно интересных, но, как мне кажется, забавных случаев. Он качает головой и смеётся, и я остаюсь довольным — помирились. Отношу посуду в посудомойку и отхожу в сторону, ожидая, пока Дима сделает то же самое. Смотрю на него, ни о чём не думая, а потом случайно цепляюсь взглядом за часы на микроволновке. Вся радость после разговора мгновенно испаряется. — Что? — замечает моё беспокойство, но не понимает, что могло произойти. Я издаю обречённый стон и прикрываю глаза рукой. — Мне домой надо.