Важная дата

От обилия серых и кремовых оттенков на душе сразу становится как-то грустно. Высокие подъезды с деревянными вставками, обшарпанные тёмные крыши, огороженные потёртыми синими шинами клумбы с хризантемами и всё тот же ржавый теннисный стол посреди ни капли не изменившегося двора — видел это на зимних каникулах, но тогда из-за снега всё не казалось таким унылым. Здесь было красиво, ярко и уж точно не так грязно. Лохматые собаки не высовывали носов из полуразрушенного сарайчика, а местные пьяницы сидели по подъездам и протаптывали дорожку исключительно до магазина и обратно. Не было видно уродских крыш стоящих друг напротив друга двухэтажек, не так бросались в глаза ободранные скамейки. Всё было по-другому. — Ещё посидим? — спрашивает Дима, заметив моё ухудшившееся настроение. Я лишь киваю, потому что в машине приятно пахнет лимонным ароматизатором, работает кондиционер и тихо играет какая-то спокойная музыка. Снаружи же — настоящая жара и наверняка воняет протухшей собачьей едой, которую старуха из второго подъезда выбрасывает прямо с окна. — Не волнуйся, я же с тобой. Гладит меня по коленке, и я и правда успокаиваюсь. Не знаю, что бы делал без Димы и его поддержки. Хорошо, что вообще додумался предложить ему съездить к родителям вместе — один бы точно не справился и, скорее всего, развернулся в последний момент и сбежал. — Думаешь, они уже забыли? — решаюсь спросить, потому что мысль о том, что мне сейчас предъявят за то, что я едва избежал отчисления, не давала мне покоя. Мама точно забыла, а вот отец — это вряд ли. — Почти месяц прошёл, — справедливо замечает Дима, хотя это не очень успокаивает. — Главное, сам не напоминай. Расскажи про конкурс и про работу. Не дай им себя обидеть. Вздыхаю, потому что просто это звучит только на словах. Да и про работу рассказывать не хочется, и конкурс прошёл не совсем удачно — вылетел в первом же туре, хотя Дима до сих пор утверждает, что я молодец. А работа… отец будет смеяться и говорить, что я ни на что не годен, раз пашу по десять часов в какой-то мелкой забегаловке. Но куда мне ещё было идти? Без образования по специальности не берут. На часах без двух минут шесть. Наверное, все уже собрались и ждут только нас с Димой, но я смотрю на детей, которые носятся друг за другом в другой стороне двора, и совсем не хочу выходить. — Пошли, хватит себя накручивать, — целует меня и отстёгивает мой ремень безопасности, намекая на то, чтобы я шевелился. Смотрю на него, как на предателя, но всё же открываю дверь и выхожу. Серенький внедорожник совсем не вписывается в общую картину бедности. Рядом стоят в основном старенькие модели «Ауди» и парочка жигулей со спущенными колёсами. В детстве любил по ним лазить и однажды даже умудрился влезть в соседский, который ещё был «на ходу». — Шевелись, — улыбается Дима, и я осознаю, что снова завис. Он уже достал подарок с заднего сиденья и держит его в руках. — Раньше придём, раньше сбежим. — А мне нравится этот план. Он улыбается, и я тоже нахожу в себе силы поверить, что всё не так плохо, как я успел надумать. Возможно, дело во мне. Дима вот ни капли не переживает — ещё дома спорил со мной и утверждал, что я драматизирую, говоря, что меня убьют прямо на подходе. Он, конечно, был прав, но только отчасти — он понятия не имеет, насколько всё на самом деле плохо. Заходим в подъезд, в котором, кажется, никогда не горит лампочка на первом этаже. Дима этому удивляется, а я даже внимания бы не обратил, если бы он не сказал. Поднимаемся по лестнице и останавливаемся напротив новенькой чёрной двери с цифрой «3». — Звоним? Киваю, и Дима нажимает на звонок. За дверью сразу же начинается какая-то суматоха — слышим, как мама кричит на отца, чтобы тот открыл Севочке дверь. Морщусь от этой дурацкой клички, которую слышал в последний раз, когда мне было лет семь, не больше. Мама уже успела распробовать вино? Открывает нам и вовсе Юля, и я тут же удивляюсь тому, как она преобразилась: выкрасила волосы в чёрный, постриглась и теперь ещё больше стала походить на маму. Даже платье надела какое-то старческое, что совсем не сочеталось с её молодёжным маникюром с яркими наклейками. Целый год её не видел. — Здрасьте! — говорит она, оглядывая Диму чересчур хищным взглядом, из-за чего я сразу же пытаюсь высмотреть за её спиной Толика. Его нигде нет. — Опаздываете. Я Юля, а вы, я так понимаю, Дмитрий? — Вадим, но можно просто Дима. — А чем полное имя не нравится? — Юля! — привлекаю её внимание, чуть повысив голос, и она смотрит на меня таким взглядом, будто не понимает, почему я решил возмутиться. Вот, что не изменилось, так это её беспардонность. За свои почти сорок лет вежливости так и не научилась. — Какая тебе разница? Называй так, как сказали. — Уже спросить нельзя, как человека зовут? — Ты не спрашиваешь, ты издеваешься! — Он не обиделся. Ты же не обиделся? — смотрит на Диму, и я еле сдерживаюсь от демонстративного фейспалма из-за того, что она ещё и на «ты» переходит. — Не обиделся, но отвечать не буду. Поразительно спокойный голос успокаивает и меня, но из-за того, что с лица сестры всё равно не сходит ехидная ухмылочка, мне хочется драться. — Не успели порог переступить, а уже ругаетесь? — вздрагиваю от этого вроде и насмешливого, но всё равно недовольного тона. Отец появляется за спиной Юли и жестом велит ей пропустить нас хотя бы в прихожую. Дима пропускает меня вперёд, хотя я с радостью бы остался на лестничной клетке. Отец смотрит на меня изучающим взглядом, но ничего не говорит. Из кухни всё ещё слышатся причитания матери и опасные щелчки масла в сковороде. Улавливаю аппетитный запах жареной картошки и чего-то мясного. — Ну, привет, — всё же здоровается отец, после чего хлопает меня по плечу, как делает всегда. Я бормочу в ответ приветствие, тут же пугаясь, что меня сейчас отчитают за бубнёж, но этого не происходит. Отец быстро теряет ко мне интерес и спешит познакомиться с Димой, крепко пожимая ему руку. — Так вы вместе живёте? — спрашивает он, и я чуть не теряю равновесие, пока стягиваю с себя кроссовки. Дима вежливо улыбается в ответ на хмурый взгляд. — Тоже студент? — Да, — легко отвечает Дима, разуваясь. — Трудно найти квартиру, которую реально снимать в одиночку. Особенно в Москве. Цены такие, что ожидаешь увидеть дворец, а на деле выходит двушка с огромной трещиной в стенке и расколотой ванной. Отец усмехается, что, наверное, хороший знак. Обычно он не очень любит моих друзей, но внешне спокойный, как удав, Дима умеет произвести впечатление законопослушного гражданина, к которому полковник полиции никак не прикопается. — Понимаю. А как же девок водите, не подрались ещё? У этого вон какая-то появилась, даже прогуливать начал. — Пап, — прожигаю отца взглядом, но он даже не смотрит в мою сторону. Смеётся, когда Дима делает какую-то невероятную игру глазами, пытаясь показать, что его это забавляет. Очень натурально играет натурала. Актёрище. Толпиться в прихожей долго не приходится. Мама всё же выбегает из кухни, по дороге торопливо снимая бледный розовый передник, и принимается меня целовать и обнимать так, будто не видела целую вечность. Я мужественно терплю и испепеляю ухмыляющегося Диму недовольным взглядом. В отличие от всех остальных, мама знакомится с Димой без особого интереса. Смущённо принимает от него наш общий подарок: новую сковороду и набор полотенец, а потом тащит всех в зал. Стол ничем не отличается от новогоднего: салаты, большинство из которых я до сих пор терпеть не могу, тефтели с подливкой, селёдка и маринованные огурцы. Замечаю ещё и нарезанную тонкими ломтиками ветчину и сразу тащу Диму к ней, не обращая внимания на то, что он, вроде как, пытается познакомиться с Толиком, который всё это время занимался сервировкой стола. Пока мы ждём Юлю с огромной кастрюлей картошки, отец достаёт из-под стола сразу несколько бутылок водки и демонстрирует любимому зятю. Вижу, как у Толика глаза превращаются в сердечки и молюсь всем богам, чтобы Дима не застал те разговоры, которые обычно начинаются после третьей рюмки.  — Ну, за тебя, Тамарочка, — уже через несколько минут объявляет отец, поднимая свою прозрачную рюмку с наклейкой в виде медведя. — Всеволод, тебе особенное приглашение нужно? Подними рюмку за мать. — Я не буду пить. — За мать надо, не порти праздник своей кислой миной. Дима, а ты чего сидишь? Давай сюда рюмку, как это Юлька тебя пропустила? Отец поднимается, задевая своим выросшим вдвое с нашей последней встречи животом стол. Толик рядом вовремя успевает спасти салфетки от вылившегося из стакана сока. — Я за рулём, спасибо, — отказывается Дима, прикрывая свою рюмку рукой. Отец разочарованно отмахивается и садится обратно, к счастью, забывая и про меня. Все пьют, а мы с Димой только тайком переглядываемся, пытаясь поддержать друг друга хотя бы мысленно. — Сева, расскажи, как ты поживаешь, — просит мама, когда позвякивание вилками более-менее утихает. — Нормально, — отвечаю и почти сразу же чувствую тычок в бедро. Смотрю на Диму и тут же понимаю, чего он добивается. — Конкурс был очень интересный… Рассказываю про то, как сложно было готовиться, и как я нервничал, пока проходил собеседование и в последующем выступал на сцене. Конечно же, умалчиваю о том, что Дима и был тем преподавателем, который меня во всё это втянул. Ну и о том, как получил за то, что не доучил свой текст для собеседования, тоже молчу. Расслабился тогда, думая, что раз отчитываться нужно перед Димой, то готовиться слишком усиленно не обязательно — зря это я, конечно. Говорю в основном об особенной атмосфере, царившей в актовом зале, и о том, как познакомился со студентами по обмену. Мама слушает внимательно, а вот остальные явно скучают. Толик о чём-то перешёптывается с Юлей, отец смотрит телевизор. Только когда я заканчиваю рассказывать про первое место работы и отвечаю на вопрос мамы о предстоящих экзаменах, все будто просыпаются и тут же вклиниваются в разговор. — Как это ты вообще умудрился довести всё до такого плачевного состояния? — интересуется отец, и я замолкаю, не зная, куда себя деть. Отвечу — поддержу разговор, не отвечу — он сам начнёт подумывать неизвестно что. — Не справляешься без постоянного контроля? Надо, чтобы мамка вечно за плечом стояла и проверяла домашку? — Нет, — опять говорю слишком тихо и мысленно выдаю сам себе подзатыльник. Надо собраться. Не дать себя обидеть… но как же страшно. — Нет. Как же! — продолжает отец, явно заводясь после нескольких рюмок. — Я всегда говорил, что вседозволенность — главный порок общества. Дай человеку свободу, и он такое творить начнёт, что волосы дыбом встанут. — Коля, перестань, — почти шёпотом просит мама. — У нас же гости. — Так пусть гости знают, какой он бестолочь, может совесть проснётся! Не выдерживаю, хотя ничего ещё толком и не началось. Встаю из-за стола и хочу уже убежать, но понимаю, что сижу дальше всех от входа и не смогу так просто выбраться. Придётся лезть по дивану, а там мама. — Сядь, — мягко шепчет Дима, и я всё же возвращаюсь на место. Хочется уткнуться ему в шею и спрятаться. Слушать его успокаивающие речи и обниматься. — Так, всё, — уже громче говорит мама, прожигая отца недовольным взглядом. — Никаких разговоров об учёбе в мой день рождения! Поговорите о чём-нибудь хорошем, в конце концов. Вот, Юленька, расскажи, как там твоя подружка в Германии поживает. Следующие полчаса слушаем про проблемы какой-то выскочившей замуж за немца Дианы, у которой помимо проблем с языком обнаружились проблемы с оплатой десятой по счёту юбки. Мама что-то вечно переспрашивает, Толик и отец втихаря подливают друг другу по пятьдесят, а я тайком сжимаю Димину руку под столом и играюсь с его пальцами. Он пытается меня поддержать хотя бы своим присутствием, а о большем я и не прошу. — Сева, принесёшь торт? — обращается ко мне мама, и я резко отпускаю руку Димы, ударяя при этом по столу. К счастью, на это никто не обращает внимания. — Он в холодильнике. — Ладно. — Я помогу, — тут же вызывается Дима, и я киваю. Протискиваемся вместе с ним между стеной и сидящими на стульях и наконец выбираемся в прихожую. Даже дышать, кажется, становится легче. — Ты в порядке? — спрашивает Дима, когда мы закрываем стеклянную дверь на кухне. Снова киваю и сразу лезу за тортом. — Прости, нужно было вступиться за тебя. Я поздно сообразил. — Ничего, если бы ты вмешался, то он начал бы тебя переубеждать, а там уже и мама не помощница. Хорошо, что он быстро успокоился. — Я не думал, что всё настолько плохо. — Я же тебе рассказывал. — Про такое — нет. Ты говорил только о том, как тебя били за какие-то нелепые шалости в шестом классе, а про вот такое издевательство умалчивал. — Я предупреждал, что они тебя не постесняются, чтобы высказать мне всё, что они обо мне думают. Решил, что я преувеличиваю? — Нет, просто… впервые такое вижу, чтобы в семье так друг к другу относились. Фыркаю, водружая торт на стол. Свечки уже лежат в корзине для печенья, так что распаковываю сначала их, пока Дима отрезает верёвку от упаковки торта. — Ты точно уверен, что всё хорошо? — снова спрашивает, и меня это теперь раздражает. В порядке я, ничего смертельного не случилось. Бывало и хуже. — Может мне всё же сказать им, что ты… — Что? Что я хороший мальчик? — Что так нельзя. Ты их сын — так с детьми не обращаются. Так вообще ни с кем не обращаются. Они должны извиниться. — Ничего не надо говорить, успокойся. Это просто нужно перетерпеть. Я привык. Если у тебя была идеальная семья, и все вели светские беседы за столом, то поздравляю, но этих ты за один вечер не перевоспитаешь, так что даже не пытайся. Только новый конфликт спровоцируешь. — Я могу хотя бы надавить на их совесть, они прислушаются. — Ага, отхерачь их плёткой. Сам не понимаю, почему говорю такое. Наверное, злость накопилась. Дима обижается, чувствую это даже спиной, пока пытаюсь аккуратно выставить свечки в форме числа «62». Двойка никак не хочет становиться ровно, и я еле сдерживаюсь от того, чтобы не швырнуть её в стену. Сжимаю её так, что она чуть не трескается, и Диме приходится у меня её отобрать. — Успокойся, — советует он и с первого раза втыкает эту чёртову свечку. — Дома поговорим, а сейчас постарайся досидеть до конца. Если они снова будут тебя задирать, я вмешаюсь. — Не надо. — Надо. Вздыхаю и вслушиваюсь в то, что происходит в зале. Отец громко рассказывает свои полицейские байки, а у неразговорчивого Толика наконец прорывает плотину, и он болтает побольше Юли. Не думаю, что кто-то снова решит обо мне вспомнить до конца вечера. — Сейчас поджигаем или прямо за столом? — спрашивает Дима, а я вместо ответа разворачиваюсь и почти падаю головой ему на грудь. Он обнимает меня в ответ, но ничего не говорит. — Чего вы так долго, помощь нужна? — звучит совсем рядом, и нам приходится отпрыгнуть друг от друга. Юля так и застывает на пороге, держась за ручку двери.