Важная дата

В комнате достаточно жарко, но прохладное одеяло, на котором я лежу в задравшейся футболке и шортах, приятно охлаждает спину и руки. Диму почти не слышно, но я чувствую, что он сидит рядом и смотрит на меня. Не знаю, что он будет делать — обещал простой разговор, но мне всё равно немного не по себе. Глаза плотно завязаны, не могу чётко видеть, даже если скошу взгляд, поэтому довольствуюсь звуками: за окном громко поют птицы и шелестят верхушки деревьев, где-то вдалеке шумят машины, а в соседней квартире играет спокойная музыка. Обычный летний день. — Расслабься, — просит Дима, но я всё равно ёрзаю, пытаясь устроиться поудобнее. — Я сказал расслабься, а не крутись. Лежи на спине, руки вытяни… не дёргайся, я просто помогаю. — У тебя руки мокрые. — Потому что я их помыл. Тише. Вздыхаю и позволяю делать с собой всевозможные манипуляции для того, чтобы уложить так, как ему хочется. Уже смирился с тем, что со мной согласились разговаривать только так. Сам виноват. Да и не то чтобы это мешало, скорее наоборот — сейчас не видно его кислой рожи, которую я наблюдаю уже целую неделю. И знать бы почему, но каждый раз, когда он затевает разговор, я непременно всё порчу. Может хоть сейчас получится узнать? — Вот, теперь лежи смирно и не думай ни о чём лишнем. — Ты меня в транс погрузить хочешь? — Не исключено. Недоверчиво хмыкаю и снова чуть-чуть ёрзаю. Это остаётся без комментариев, и я наконец действительно расслабляюсь. Что очень необычно для серьёзного разговора. — Мы просто поговорим, — напоминает Дима, хотя вопреки словам гладит меня по руке. — А потом сделаем всё, что захочешь. — Заманчиво. Я много чего хочу, кстати. — Тише. — Я много чего хочу, — издеваюсь, повторяя фразу шёпотом, и, конечно же, слышу недовольное цыканье. Он явно имел в виду заткнуться, а не понизить голос. Сейчас опять всё испорчу, как делал несколько раз до этого: то его слова всерьёз не воспринимал, то спрашивал, почему он грустные мины строит. Не могу по-другому, потому что не привык разговаривать серьёзно именно с ним. Наверное, у меня на это аллергия. — Сыграем в игру… — снова говорит он, и тут я просто не могу сдержаться. Перебиваю его. — Это, случайно, не из «Пилы»? Мне теперь страшно. — Продолжишь в том же духе и будешь лежать на животе. Фыркаю, но теперь точно молчу. Он ждёт, пытаясь убедиться, что я успокоился, и всё же объясняет, чего он хочет добиться. — Нам нужно обсудить кое-какие моменты, и для этого нужно, чтобы ты был серьёзным. И расслабленным. У тебя с этим проблемы, так что я подумал… ты расслабляешься, когда я завязываю тебе глаза, и сейчас это можно использовать. Если тебе мешает, то можешь снять, конечно. Только пообещай, что в этот раз не будешь тыкать мне в лицо. — Я пытался разрядить обстановку. Ты сам виноват, что так хмуришься. — Я хмурюсь, потому что ты меня не слушаешь. — А я тебя не слушаю, потому что не понимаю, какого хрена ты всю неделю ведёшь себя, как… — Как кто? Не отвечаю на этот вопрос, понимая, что это будет слишком грубо и опять собьёт нас с намеченного пути. — Я не понимаю, что случилось! — объясняю, надеясь, что он наконец расскажет, что вдруг пошло не так. Всё началось с того дня, когда мы вернулись от моих родителей, и это не могло быть совпадением. — Всё же было хорошо, почему ты вдруг стал переживать? Вечно не в настроении, витаешь где-то в облаках и совсем не улыбаешься. Что могло произойти? Это из-за моей ебанутой семейки? Испугался, что я такой же сумасшедший, как они? Что? — Я уже тебе сказал, что нет. Если бы ты меня слушал, а не пытался перевести тему каждый раз, когда я хочу поговорить об этом, ты бы всё понял. И разве я один на этой неделе витаю в облаках? Демонстративно недовольно вздыхаю, но больше ничего не говорю. Ладно, да, в этом есть и моя вина. Но и его тоже! Можно было сразу сказать, а не доводить до… этого. — Так ты успокоился? Снимаем повязку? — Нет, мне нравится… это необычно. — Главное, чтобы было комфортно, а не необычно. И чтобы ты не отвлекался на моё лицо и сам рожицы не строил. — Я и не собирался! — Ты делал это всего десять минут назад. Обиженно молчу, но Дима на это никак не реагирует. Долго лежу в полной тишине и становится даже приятно. Глаза отдыхают. — Правила простые, — наконец говорит Дима, и я чувствую, как он подсаживается ближе. — Я задаю тебе вопрос, на который ты должен честно ответить. Ответишь — можешь задать мне свой вопрос. Закончим, либо когда кто-то откажется отвечать, либо если не останется вопросов. Идёт? — Звучит, как игра, в которую играют с выпивкой. — Сева. — Да, да, идёт. Звучит, вроде, не страшно, но я всё равно волнуюсь. Просто из-за важности момента. Дима прав — я постоянно пытаюсь вернуть атмосферу в состояние беззаботности, нервничаю. Могу рассмеяться только из-за одного взгляда, брошенного на его лицо. Да что там, я буду ржать, как дурак, даже если мне покажут палец. Отвратительно. — Готов? — Вроде. — Мне нужен точный ответ. — Да. Какое-то время сидим в тишине. Точнее, я-то лежу, но мне ещё несколько минут назад перестало быть понятно, где верх, а где низ. Я будто подвис в воздухе — настолько получилось расслабиться. — Как ты понял, что тебе нравится боль? Молчу, потому что такого вопроса я точно не ожидал. Понял что…? — Я думал, ты спросишь, какой у меня любимый цвет, — ничего не могу поделать и шучу, на что он никак не реагирует, явно ожидая ответа. В очередной раз вздыхаю. — Я не люблю боль… то есть мне не боль нравится. Не знаю, как объяснить. — Ты попробуй. Это важно. Важно… Какая разница? Нравится и всё. Зачем что-то выяснять? — Ну, я не особенно задумывался. Мне никогда не нравилось, когда меня пороли, если ты об этом. — Как раз это я понимаю. Я хочу понять, почему тебе нравится то, что я с тобой делаю. — Ты делаешь это по-другому. — Это я тоже понимаю. — Если ты всё понимаешь, зачем спрашиваешь? Молчит, явно ожидая ответа от меня. Я, кажется, знаю, чего он хочет, но это чертовски странно и точно прозвучит так, будто я больной на голову. Хотя мы оба, если так подумать, те ещё психи. Нормальный человек бы ужаснулся. — Не хочешь отвечать? — спрашивает Дима, потому что проходит слишком уж много времени. — Я просто сам не понимаю, почему мне это нравится, то есть… разве я не должен испытывать ненависть? Так обычно бывает, когда над тобой издеваются. — А я над тобой издеваюсь? Вопрос без подвоха. Без подвоха? Это самый странный вопрос, который я слышал. — А мы разве не договаривались на один вопрос за раз? Слегка улыбаюсь от нервов, но не уверен, что он отвечает тем же. — Ладно, спрашивай. — Почему тебе нравится причинять боль? — Ты украл мой вопрос? — Не могу дать ответ, пока ты мне не ответишь. Таковы правила. Слышу его тихий, но невесёлый смешок. Хоть что-то. — Мне всегда нравился контроль, — задумчиво отвечает он. — Ещё в детстве, когда меня оставляли присматривать за двоюродным братом, я… получал удовольствие от того, что он меня слушается. — Ты же понимаешь, как жутко это звучит? — Я просто проверял его домашку. — И лупил за двойки? — Нет. — Хотя бы подзатыльники давал? На горох ставил? Может за уши таскал? Или нет, подожди… по рукам линейкой? Слышу чересчур тяжёлый вздох и понимаю, что опять перегнул. Надеюсь, он не обиделся. Я же не издеваюсь… — Ты задал уже слишком много вопросов, — говорит он после небольшой паузы. — Они вытекающие. И ты так и не ответил на первый. — Я никогда никого не бил, если ты об этом, — отвечает моей же фразой, что всё же выдаёт лёгкую обиду. Чёрт. — Разобрался в своих желаниях только тогда, когда пришёл в клуб. До этого мыслил слишком абстрактно. Всегда хотелось погрубее, но когда пробовал, понимал, что всё не то… Мне очень помог клуб, да. — А тебя били? — решаюсь спросить, потому что вопрос так и вертится на языке. Не помню, чтобы Дима хоть когда-нибудь упоминал подробности своего детства. — Я имею в виду родители. — Думаешь, я так пытаюсь отомстить? Нет, меня не били. Я рос в хорошей семье. Мы уважали друг друга, насколько это возможно. Ездили на пикники почти каждый месяц. Это не значит, что я считаю твою семью плохой… — Но они плохие. Это очевидно. — Думаю, им всем просто не повезло. Всегда должны быть причины. — У ебанутости нет причин. — Давай не будем спорить об этом. И теперь моя очередь задавать вопрос. Киваю, запоздало понимая, что не знаю, смотрит он на меня или нет. Вроде чувствую, что он рядом, но не уверен, правильно ли я представляю его позу. — Что ты чувствуешь, когда я причиняю тебе боль? Его вопросы явно подготовлены заранее, и это немного пугает… я ведь не готовился. Где он их только отрыл? Что он вообще от меня хочет? Точно считает, что я больной. — Ты уснул? — Откуда все эти вопросы? — Из головы. — Ты будто без меня к мозгоправу сходил. — Я давно к нему хожу. Вот значит как. Ясно. Так что я чувствую? Самому бы понять. Возбуждение? Наверное. Стыд? Да, от этого не избавиться, но в то же время это приятный стыд. Удовольствие? Скорее после. — Мне нравится, — отвечаю кратко, но чувствую необходимость рассказать подробнее. Дима даже намекает на это своим молчанием. — Нравится предвкушение, когда ты что-то такое обещаешь… Ну и последствия тоже. Мышцы приятно тянет, а боль не такая уж и сильная. Почему я должен тебе это рассказывать? Это странно. — То есть сам процесс не нравится? — Чувствую себя, как на допросе. — Прости, мне просто важно это понять, чтобы знать, как… быть дальше. — Ничего не изменилось. Мне всё нравится, моя семья на меня никак не влияет. Если думаешь, что я больной и мне надо лечиться, так и скажи. Не надо устраивать представление. — Я так не считаю. — Зачем тогда это всё? — Чтобы лучше узнать друг друга. Поджимаю губы, но молчу. Вечно у него всё сложно, а мне и так хорошо. — Я, как открытая книга. Мне скрывать нечего, — говорю с лёгким недовольством, хотя не хотел этого. Ну, а зачем он нагнетает? — Ты знаешь обо мне даже больше, чем моя мать. Это я о тебе почти ничего не знаю. — И это повод узнать. Тебе разве не интересно? — Интересно. — Тогда отвечай на вопрос и задавай следующий. Снова вздыхаю и чуть меняю позу, скрещивая руки на груди. Диме это не нравится, и он тут же не без труда расцепляет их и требует убрать на место. — В процессе тоже нравится, — уверенно отвечаю я без каких-либо эмоций. — Может иногда слишком больно, но я на этом не зацикливаюсь. Это даже интересно. — Интересно? — В смысле у меня смешанные чувства. Вроде больно, но мне этого хочется. Могу перетерпеть. — Ладно, хорошо. Спасибо. — Да не за что, — прыскаю со смеху от его серьёзности. Даже представляю, как он это всё в блокнот записывает, но, вроде как, чирканье карандаша или ручки не слышу. — Теперь я, да? — Да, можешь спрашивать. — Что конкретно тебе твой мозгоправ посоветовал? Запытать меня до смерти? И что ты вообще ему рассказал? — Знаешь о понятии «врачебная тайна»? — Так она только к врачам относится. Ты можешь и рассказать. Ему явно не нравится то, как я на него наседаю, но и пусть. Устроил тут сеанс гипноза… — Я рассказывал, как мы съездили к твоей семье, и поделился опасениями. Ты сам не свой последние дни. Вот и всё. — А он сказал, что я больной на голову, и тебе лучше убедиться, что я не прирежу тебя во сне? — Тебе обязательно язвить? — Да. Теперь его очередь шумно вздыхать. Только он это делает скорее от усталости. Жду, пока он ответит. Долго жду. — Во-первых, это «она», а, во-вторых, я и сам попросил совета. Она сказала, что всё, что я могу сделать — это спросить. И вот я спрашиваю. — Думаешь, я поверю, что это всё? — Я должен был рассказать ей предысторию. Без этого сложно помочь. — А зачем вообще помощь? Тебе разве плохо со мной? — Я вообще не об этом. — Так какого хрена?! Со мной всё в порядке. Это с тобой что-то не так. — Не заводись. Срываю эту чёртову повязку и вскакиваю, игнорируя просьбы успокоиться и остановиться. Всё ясно, теперь всё действительно ясно. — Мне с тобой хорошо. Очень хорошо, — говорит он, следуя за мной по пятам. Я обхожу кресло в гостиной, пытаясь от него отвязаться, но он не отстаёт. Бежать некуда. — Я только хотел сказать, что, возможно, тебе бы тоже не помешало кому-нибудь выговориться. Не обязательно мне… — Я понял. — Ты обиделся, а не понял. Стой. — Не трогай меня, — вырываю руку, хотя он всего лишь коснулся её. Ухожу на кухню, и он, к счастью, прекращает меня преследовать. От обиды слёзы на глаза наворачиваются, но я сдерживаюсь, закрываю дверь и сажусь на своё место, пытаясь успокоиться. Всё же было так хорошо, какого хрена он решил всё испортить? Пристал со своими вопросами, сам чего-то недоговаривает… Я же не давал поводов. Мы ничего такого не делали всю эту неделю. Вообще ничего. Он работал, я работал — виделись только по вечерам, и это он постоянно хмурился… Или нет? Не могу видеть себя со стороны, но, наверное, моё состояние после поездки выглядело жалко. После конфликтов с Юлей всегда долго восстанавливаюсь, в этот раз даже как-то быстро получилось — уже на второй день отвлёкся и рубился в приставку. Дима, вроде, даже не спрашивал, всё ли у меня в порядке… или спрашивал? Кажется, он что-то говорил, но я был в наушниках и ничего не слышал. Чёрт. Очень хочу вернуться в спальню и продолжить разговаривать, но что-то мешает. Наверное, для начала нужно взять себя в руки, иначе я снова всё только испорчу. Да и какие-то мысли только-только начинают до меня доходить. Нужно подумать. Кладу голову на сложенные перед собой руки и снова закрываю глаза. Дыхание выравнивается, но теперь уходить из этой тишины совсем не хочется. Посижу ещё минут десять. Ничего не случится.