СВЕРХНОВАЯ

— Вы достаточно хорошо знаете Сеул, — хвалит Чимин таксиста Джей Кея, когда тот, кинув пренебрежительный взгляд на надрывающийся пробками навигатор, вдруг ныряет под какую-то арку и огибает дворец Кёнбоккун, пробираясь малоприметными проулками, а потом выруливает на Чансон-дон с самой неожиданной стороны. — Наверное, давно работаете таксистом? — Я вообще не таксист, — улыбается таксист. — Я друга подменил: у его сестры свадьба, поэтому он сегодня не смог выйти в свою смену, а желающих работать в предпраздничный день не нашлось. Ну я и согласился. А Сеул я знаю хорошо, потому что работаю переводчиком, и сейчас как раз перевожу на английский язык огромный научный труд по истории Сеула. И в нем очень подробно описаны улочки, прилегающие ко дворцу, и их история. Вот, так сказать, знания получили практическое применение.       После эпизода с собакой Фудзиямой водитель Джей Кей становится гораздо разговорчивее, и Чимин уже смелее поглядывает на него, откровенно любуясь. Все-таки, Джей Кей очень красивый: чистое лицо, кожа такая… светлая, мерцающая… а еще очень милая ухмылка.       Когда автомобиль останавливается на светофоре, лицо Джей Кея на фоне новогодних украшений магазинных витрин тоже кажется немного сказочным и мерцающим в унисон с золотыми гирляндами на фасадах.       Чимин думает, что никогда в жизни не встречал кого-то настолько красивого. Человеку, подрабатывающему таксистом, очень идет его профессия переводчика: только сейчас Чимин замечает его ухоженные руки, тонкие и длинные пальцы, как у пианиста, длинную шею, изящно обтянутую воротником мягкой водолазки. Чимин залипает, поэтому не сразу понимает, что Джей Кей уже в третий раз повторяет свой вопрос: — Вы передумали? — Давайте, может, на «ты»? — предлагает Чимин чуть хрипло, поперхнувшись собственными мыслями.       Джей Кей пожимает плечами: — Давай. Так ты идешь?       Чимин разглядывает дом, к которому они подъехали. Элитная многоэтажка. В этом районе таких мало: наверное, кучу денег стоит снять здесь квартиру. А уж купить — и вовсе надо быть миллионером. — Из этих квартир открывается вид на королевский пруд, — машет рукой Джей Кей в сторону верхних этажей, — я как-то бывал в одной из таких квартир. — Надеюсь, мне хотя бы здесь повезет, — выскакивает из машины Чимин и достает с заднего сидения огромный пакет с посылками. — Ким Сокджин?       Владельца квартиры Чансон-дон, 122-77 зовут Мин Юнги, и у него настолько элитарный домашний прикид, что Чимину становится любопытно, что именно совершил этот маленький улыбчивый человечек, чтобы заработать на такую квартиру. Написал букероносный роман? Открыл новый вид бактерий? Запатентовал симфонию? Последнее, пожалуй, возможно: Мин Юнги как раз похож на музыканта, да и из глубины квартиры доносится инструментальная музыка. — Ким Сокджин когда-то жил здесь, — кивает Мин Юнги. — Ему тогда негде было жить, поэтому я пригласил его разделить со мной квартплату. — Так вы снимаете эту квартиру, — чуть разочаровано кивает Чимин. — Тогда снимал — отмахивается Мин Юнги. — А потом я к ней так привык, что пришлось купить. Проходите, я угощу вас виски и расскажу о моем друге. — Я не могу пить, я на работе, — улыбается Чимин, — но вот водички, если можно… — Так вот Ким Сокджин, — наливает Мин Юнги стакан воды. — К сожалению, я не могу сказать вам его новый адрес, я никогда у него не был… Мы уже пару лет как не разговариваем. — Поссорились? — уточняет Чимин. — Жаль, я надеялся, что вы поможете мне найти его. — Не помогу, — качает головой Мин Юнги. — Я вычеркнул этого человека из свой жизни и бросил все попытки его перевоспитать… Знаете, он был (почему был? думаю, и остается!) человеком, которому важно абсолютно всё и все на свете, кроме него самого. — Разве, это плохое качество? — сомневается Чимин. — Ну, для всех остальных — прекрасное, — Мин Юнги фыркает совсем как кот, а потом выпивает залпом стакан воды, который налил для Чимина, — но для него — ужасное. Человек, который привык отрывать от себя кусочек всякий раз, когда кому-то что-то от него нужно, рано или поздно разрушает себя полностью. Вы со мной согласны?       Чимин пожимает плечами: — Как-то не думал об этом… — А вы подумайте, — предлагает Мин Юнги. — Пройдемте-ка со мной в гостиную, я сумею объяснить вам лучше.       И озирается рассеянно, как будто вспоминая, в какой стороне у него гостиная.       В гостиной хозяин берет в руки скрипку из футляра и тут же, без предисловий, начинает играть незнакомую тягучую мелодию, периодически прерываемую срывающимся с места и ускоряющимся темпом.       Чимин сидит, застыв, зажав ладони между коленями, и думает, что если в каждой квартире, где он не найдет Ким Сокджина, будет его встречать вот подобный чудик, то он все тринадцать адресов и до следующего года не объедет. — Ну, — прекратив играть, смотрит на него выжидающе Мин Юнги. — Теперь-то вы поняли? — Что понял? — хлопает ресницами Чимин. — Вы красиво играли… — Я не играл, — хмурится Мин Юнги. — Я пытался втолковать вам музыкой свою точку зрения. Но, видимо, вы не умеете слушать. — Да… — пожимает плечами Чимин, — я больше люблю… танцевальную музыку… такую, электронную, знаете? Я, пожалуй, пойду. — Если вы все-таки найдете Ким Сокджина, передайте ему, — наставляет Чимина хозяин, — что, если он расстался со своей дурной привычкой саморазрушаться ради других, пусть даст о себе знать. Все-таки, у него все еще есть друг Мин Юнги.       Проходя через большой холл, Чимин вспоминает и оборачивается: — А из вашей квартиры правда открывается вид на королевский пруд?       Мин Юнги кивает и жестом приглашает Чимина выйти на балкон.       Королевский пруд мерцает серой водной поверхностью под бледным зимним солнцем. «Знаешь, хен, я понял, чего я хочу, — все еще пахнут чернилами в нежно-голубом почтовом конверте немного торопливые, а оттого корявые и скачущие строчки, — Я много думал о том, зачем моей маме все это нужно, зачем отец так настойчив, и почему в своем стремлении сделать из меня то, что они хотели бы сделать когда-то из себя, но не смогли или не решились, почему они так глухи к моим словам. Я много размышлял об этом, и понял, что главное, чему я хотел бы научиться, — это уметь говорить за себя еще каким-нибудь способом помимо слов. Я иногда завидую художникам: им не нужно что-то доказывать и убеждать, при одном взгляде на их картины становится понятно, что человек чувствует, о чем хочет рассказать, чего боится. Или, к примеру, фотограф: лучшее признание в любви — их фотографии любимого, ведь так? При одном только взгляде на фото становится понятно, что человек по ту сторону объектива любит. Того, кого фотографирует. Я хотел бы научиться говорить с людьми каким-то еще способом, кроме слов. Мне нужно, чтобы меня слушали. Чтобы хотели слышать. Надеюсь, через два года, когда ты будешь читать это письмо, я уже почувствую ту дорогу, на которую мне следует встать, чтобы идти к этой цели. Надеюсь, я почувствую и встану именно на этот путь, а не на какой-нибудь другой».