А если там под сердцем лёд

Всё, что не убивает меня — Делает меня светлей. Немного нервно «Светлей» Люмин видит мир в огне. Она бежит по горячему серому камню, раздирая кожу об острые выступы. Бежит туда, где в кроваво-красном небе встаёт очерченное бордовой каймой чёрное солнце. Бежит в самое сердце разгорающегося пожара, потому что только там она сможет найти того, кого потеряла. Люмин хватает ртом раскалённый иссушенный воздух. Чувствует на языке вкус пепла, копоти и вулканической пыли. Она знает, что за её спиной земля крошится, падая в пылающую бездну. Она знает, что не успеет добежать до того, к кому стремится, но всё равно бежит. «Каждый шаг — боль, каждый шаг — смерть, — смеётся смутно-знакомый женский голос, — но ты беги. Беги, девочка-звезда. Беги, пока кто-нибудь не схватил тебя за твой искрящийся хвост». Люмин замирает на краю обрыва. Внизу сквозь дым и облака пепла она видит неясный силуэт человека, так похожего на неё саму. Она хочет прокричать его имя, но из горла вырывается лишь удушливый кашель. Человек, стоящий внизу, оборачивается. Медленно, словно не веря, что она может быть здесь. Люмин думает, что вот-вот увидит его золотые глаза. Но тут что-то с силой толкает её в грудь, заставляя упасть спиной на раскалённый камень. От падения по нему начинают разбегаться трещины, словно струйки разлетевшейся в стороны крови. Люмин хочет встать, но её вдавливает в землю. Камень под ней начинает трещать, словно лёд на реке. Или это её рёбра? Люмин делает отчаянный рывок вверх и садится, не в силах подняться. Она сидит посреди поля боя, усеянного телами погибших. Где-то высоко в красном небе реет огромный орёл, закрывая чёрное солнце взмахами крыльев. Люмин вздрагивает и оглядывается. Вокруг неё не просто тела солдат, она знала эти тела, когда они ещё были живыми людьми. У ближайшего к ней человека рыжие волосы, слипшиеся от крови и пепла. Голубые глаза неподвижно смотрят в алое небо, не отражая его. Униформа цвета кости тоже окрасилась в алый, из-за глубокой раны, пересекающей грудь наискосок от сердца и вниз. От сердца, которое ещё недавно билось под ладонью Люмин. В груди Люмин рождается крик, но горло сковывает немотой. Люмин тянет руки и берёт в ладони лицо человека, которого она запретила себе любить. Его кожа обжигает холодом, но Люмин всё равно шепчет: — Посмотри на меня, пожалуйста, посмотри на меня. «Не плачь, глупая девочка, он умер с твоим именем на губах, разве это не романтично?» Люмин оглядывается вокруг, ища источник голоса. Готовая голыми руками разорвать любого, кто подойдёт к ним, кто посмеет ещё хоть что-то… Когда она снова опускает взгляд вниз, в её руках остаётся лишь пепел и вулканическая пыль. Люмин сидит посреди Пепельного моря, и оно идёт на неё волной застилающей небо песчаной бури. Люмин чувствует, что пепел и чёрный песок расходятся под ней, утягивая на дно. «Падай, девочка-звезда, — смеётся женский голос, — может, кто-то тебя поймает». Люмин падает прямо в звёздное небо. Её тянет всё выше и выше. Она пытается схватиться за алые звёзды, но они лишь режут ей пальцы острыми краями. Одна из звёзд впивается в плечо. По одежде растекается горячий алый свет. Люмин падает ещё выше, всё дальше от мира в огне, прямо в ледяную межзвёздную тьму. Она ударяется о темноту так же, как ударяются об лёд. Звёздный свет, льющийся из её плеча, из алого становится золотым. Люмин пытается отдышаться, но от здешнего мрака у неё леденеет сердце. — Здесь кто-то есть? — голос тоже будто бы знакомый. Мальчишеский, немного дрожащий то ли от холода, то ли от страха. — Выходи, я тебя не боюсь! «А вот мне кажется, что боишься», — думает Люмин. А ещё она думает, что с удовольствием бы вышла, но не знает, как тут ходить. И где вообще это «тут» тоже не знает. — Эй? Ну… пожалуйста? — голос становится не столько испуганным, сколько печальным. — Тут довольно одиноко, знаешь ли. «И безумно темно», — подмечает Люмин. Вынимая звезду из своего плеча, она берёт её в ладони и раздувает, как огонёк костра. Золотистый свет выхватывает из темноты лишь небольшой клочок пространства. Но Люмин видит того, кто с ней говорит. Перед ней стоит уже почти не мальчик, но ещё совсем не юноша. В золотистом свете его волосы медово-рыжие, а в глазах цвета морской воды будто играют солнечные блики. На бледных щеках россыпь крупных веснушек. Люмин чувствует, что вот-вот узнает его. Но как только это случится, исчезнет и пелена наваждения. Мальчик смотрит на неё, но не видит. Лишь тянет руки к свету. Люмин отдаёт ему звезду, только на мгновение касаясь замёрзших ладоней. Она чувствует, как что-то в ней угасает, будто она тает, истончается, как ночное небо перед рассветом. Мальчик отворачивается, так и не увидев её, и уходит, унося звезду. Его тонкая невысокая фигура на фоне бесконечного мрака кажется Люмин невероятно одинокой. Она пробует сделать шаг к нему, но ледяной ветер отталкивает её назад. Снова затягивает в межзвёздную тьму. Ей тоже страшно остаться там одной. Люмин хочет прокричать ему это, но воздуха хватает лишь на короткое: — Аякс! Мальчик с золотой звездой в руках оборачивается и ищет её глазами. — Аякс! — кричит Люмин, срывая голос в попытке заглушить воющий ветер. Их глаза встречаются всего на мгновение, и Люмин пронзает бесконечной тоской чужого взгляда. — Ты ведь просто грезишься мне? — спрашивает он едва слышно. Люмин тянется к нему, но хватает лишь пустоту. Она скользит между пальцами, обвивая руку чёрными лентами. — Аякс, подожди! — кричит Люмин вслед удаляющемуся силуэту. — Не уходи! С каждым вдохом ледяной тьмы внутри всё больше. Люмин чувствует, что гаснет. Ещё чуть-чуть и от неё останется лишь горстка звёздной пыли. — Не оставляй меня! Подожди! Ледяная пустота хватает её за горло, выжимая последний свет. Люмин снова падет в пустоту. — Аякс… — Я здесь, Люмин. Люмин кажется, что кто-то поймал её, остановив бесконечное падение. Кто-то удержал её за секунду до небытия. — Всё хорошо. Люмин тянет руки и хватается за кого-то, вцепляется так крепко, будто держит самое ценное, что у неё могут вот-вот отнять. Она начинает ощущать и мир вокруг, и тёплые объятья, в которые её заключили, и выдыхает едва слышно: — Только не отпускай меня. — Никогда.

***

Люмин приходит в себя не сразу, будто чёрное болото кошмара не хочет отпускать её. Всё это время Тарталья держит её в объятьях и шепчет всякие глупости: «Всё плохое уже закончилось». «Всё хорошо». «Ты в безопасности». Тарталья точно не знает, что именно случилось — то ли стрела была отравлена, то ли просто слишком глубоко вошла, но когда он доставил Люмин в лагерь, у неё началась сильная лихорадка. Лекари делали всё, что могли, но что-то будто держало Люмин внутри непрекращающегося кошмара. Паймон не находила себе места, она металась по всему лагерю, как маленькая молния. Потом замирала около Люмин и рыдала. Потом снова металась. Тевкр тоже плакал и винил себя во всём. Тарталья, как мог, пытался успокоить их обоих, потому что если кто здесь виноват — то только он. Он не должен был бросать Люмин с таким непоседливым ребёнком, как Тевкр, в таком опасном месте, как горы Ли Юэ. Тевкр не был неженкой, он бесстрашно излазил всю округу около дома и до сих пор жив. А Снежная — тоже далеко не безопасное местечко. Но это знакомое небезопасное место. Тевкр знает, что нельзя выходить весной на лёд, а в метель — на улицу. А чтобы ориентироваться здесь, ему просто не хватает опыта. Зато хватает бесстрашия. — Эй, — тихо зовёт Люмин, с трудом открывая глаза, — не делай такое лицо, я ещё не умерла. — Но ты, кажется, всерьёз решила попробовать. — О нет, — Люмин усмехается едва слышно, — не в этот раз. И не в тысячу следующих. — Ты не просыпалась почти сутки, — говорит Тарталья, плотнее прижимая Люмин к себе. Она слабо стискивает пальцы на его рубашке. Тарталья думает, что хотел бы просидеть вот так, в этом походном шатре, с Люмин, сидящей у него на коленях, ближайшую вечность. — Где Паймон и Тевкр? С ними всё хорошо? — Они в порядке, просто устали и спят. Люмин успокоенно кивает и замолкает на время, чуть плотнее прижимаясь к груди Тартальи, будто замёрзла. — Мне снился кошмар, — произносит Люмин после недолгого молчания. — Что ты видела? — Я видела мир, умирающий в огне. Видела своего брата среди этого огня. Я видела… нет, неважно, — Люмин хмурится, будто пытаясь отогнать неприятное, пугающее её воспоминание. — Ещё я видела Бездну. И мальчика в пустоте. Тарталья с трудом заставляет себя не вздрогнуть. Он помнит это — сияющий тёплым золотом девичий силуэт среди бесконечного мрака. Он всегда думал, что это лишь одно из наваждений Бездны. Наваждение, которое почему-то решило помочь ему выжить, дав немного огня и света, чтобы он не умер от холода. Но Бездна — странное место. Пространство и время для неё — пустяк. Она может искажать и сворачивать их так, как ей хочется. Могло ли так быть, что они с Люмин встретились где-то в точке изгиба? — Я хотела помочь ему, но падала всё ниже, а потом… А потом ты поймал меня. — Хоть что-то хорошее для тебя сделал, — грустная улыбка появляется на губах сама собой. — Послушай, я… За тонкими стенами шатра слышатся чьи-то грузные шаги. Люмин и Тарталья резко, почти рефлекторно оборачиваются на звук. Полотно, закрывающее вход, откидывается вверх раньше, чем Тарталья решает, что ему делать — выпустить Люмин из объятий или послать пришедшего к демонам. На входе, загораживая своим грузным телом весь проход, застывает один из лекарей. — Простите, господа, я помешал? — неловко спрашивает он. — Да, — обречённо выдыхает Тарталья. — Нет, — тут же возражает Люмин. Ну вот они и вернулись к привычному тону общения. Но тут до Люмин доходит ещё кое-что. — Фатуи?! — она почти соскакивает с коленей Тартальи и, кажется, ищет взглядом меч. Обидно, но заслуженно. — Вообще-то, этот человек один из тех, кто спас тебе жизнь, — бросает Тарталья, — ну так, вдруг ты захочешь это знать, прежде чем порубишь его в салат. Люмин замирает на мгновение, а потом напряжение спадает с неё вместе с воинственностью. Она поворачивается и очень строго смотрит на Тарталью, как бы говоря: «Я никогда, слышишь, никогда не рублю никого в салат». И кого она пытается обманывать? Когда Люмин смотрит на лекаря-фатуи, взгляд у неё становится совершенно другим — в нём искренняя тёплая благодарность. — Прошу прощения за мою грубость, я крайне признательна вам за помощь. — Вспомни эти слова, когда в следующий раз встретишься с отрядом, — улыбается Тарталья. Люмин незаметно пинает его пяткой в бедро. Почти неощутимый даже милый жест. — Не стоит благодарности, сударыня, — отвечает лекарь, явно немного смущаясь. — Я зашёл проверить, как вы себя чувствуете. — Спасибо, всё прекрасно, — отвечает Люмин. — Тогда я проведу осмотр чуть позже, сударыня, — кивает лекарь и уходит. — Сударыня? — удивлённо переспрашивает Люмин. — Вежливое обращение к женщине, — поясняет Тарталья. — Красиво. — Хочешь, буду тебя так называть? — улыбается Тарталья, нарываясь на очередной пинок. — Кажется, мы уже прошли этот этап в отношениях, — вздыхает Люмин, — и… и подожди, это форма мага цицинов на мне? Она только сейчас замечает, что одета в фиолетовую форму. Люмин забавно крутится вокруг своей оси, будто щенок, гоняющийся за хвостом. Потом оттягивает полу плаща и смотрит на него так, будто это довольно противная склизкая водоросль. Если учесть, что форма Люмин заметно большевата, смотрится всё это странно. Но мило. Но странно. Но… «Возьми себя в руки», — говорит себе Тарталья. — Твоя одежда была вся в крови и грязи, пришлось её выстирать. Она вон там, — он кивает на одежду, аккуратно сложенную в углу шатра, — и нет, не я тебя переодевал, не смотри на меня так. Люмин одёргивает полу плаща так, будто стряхивает с себя грязь, и идёт к своей одежде. Опустившись рядом с ней на колени, Люмин бросает на Тарталью очень выразительный взгляд. — Может, тебе помочь, ну знаешь, с застёжкой на спине? — улыбается Тарталья. — Ты мне крайне поможешь, — улыбается Люмин в ответ, — если исчезнешь отсюда немедленно.

***

Как только Тарталья выходит, Люмин осторожно ведёт плечом, отводит руку назад, поднимает. Рана ноет тупой, но несильной болью, изредка дёргает резким спазмом, похожим на удар крошечной молнии. Но в целом не страшно. Фатуи не такие уж плохие целители. Хорошо это или плохо, Люмин ещё не решила. Люмин переодевается, а мысли раз за разом возвращаются к кошмару, из которого она с таким трудом выбралась. Было бы глупостью надеяться, что это обычный ничего незначащий страшный сон. Поэтому Люмин раз за разом спрашивает себя: «Почему я видела мир в огне?» «Почему брат был там?» «Что за страшная битва разразилась в последние часы этого мира?» «Чей голос говорил со мной?» От всех этих вопросов начинает болеть голова. А от воспоминаний пробирает дрожь. Люмин ещё нескоро сможет забыть мёртвый взгляд Тартальи, устремлённый в алое небо. Нет, она никогда не сможет этого забыть. И никогда не позволит этому случиться. Аккуратно сложив форму мага цицинов, Люмин машинально запускает руку в карман на своих шортах. После всех событий в Ли Юэ она долго думала, что ей делать с подаренной Тартальей подвеской с созвездием Звёздного путника. Минуты так две чистых душевных терзаний. А потом подвеска полетела в окно. Ещё через две минуты в то же окно вылетела сама Люмин, спланировала на мостовую и принялась искать подвеску. По злой иронии она, конечно, угодила в канал. Люмин решила, что это судьба — доставать не полезет. Когда Люмин вернулась в гостиницу, оставляя за собой мокрые следы, хозяйка на неё ворчала. А подвеска лежала в кармане шорт. Время от времени Люмин крутила её между пальцами, это почему-то успокаивало. Но сейчас в кармане было пусто. Люмин потерянно оглядывается вокруг, будто подвеска может валяться где-то рядом. Но нет. Она наверняка теперь где-то на дне того водоёма, где стирали одежду. Вот теперь точно судьба. Но Люмин почему-то всё равно обидно чуть ли не до слёз. — А твои люди точно больше ничего в моих вещах не находили? — спрашивает она у Тартальи, выглядывая из шатра. Он, как ни странно, примерно стоял на входе и ждал. Хотя в его духе было бы попробовать подглядеть просто шутки ради. — Вроде не находили, — пожимает плечами Тарталья. — Что-то важное потеряла? — Нет, — качает головой Люмин, — просто безделушка. Она надеется, что её слова звучат хоть сколь-нибудь убедительно. — Люмин! — слышит она радостный крик, а уже через мгновение её чуть не сбивают с ног. — Паймон так волновалась за тебя! Почему ты спала так долго? Тебя неправильно лечили, да? — почти рыдает Паймон, обнимая Люмин за шею. — А я говорил Паймон, что ты поправишься, — возражает Тевкр, обнимая Люмин за талию, — и что нормально тебя лечили. — Со мной всё хорошо, — улыбается Люмин, гладя их по головам. — Прости меня, — Тевкр смотрит на Люмин с искренним раскаянием, — я больше никогда не буду убегать. Честно. — Когда он говорит «никогда» — это значит «ближайшие пару дней». Тевкр оборачивается и смотрит на Тарталью очень серьёзным и многозначительным взглядом. — Ты можешь обмануть её, но не меня. Я знаю тебя с рождения, братишка, — улыбается Тарталья. — Обижусь и расскажу сестрёнке, как ты в первый раз напился медовухи, а потом полз до кровати на коленях, потому что не мог встать, — обиженно говорит Тевкр, утыкаясь головой в бок Люмин. — Нельзя было оставлять вас вместе надолго, — вздыхает Тарталья, — он знает слишком много компромата на меня. Люмин обнимает Тевкра одной рукой, а Паймон другой, тихо смеётся и думает, что никогда не будет пить медовуху.

***

Тарталье снова приходится отлучиться по делам на несколько часов. Потому что он и так пропал на сутки, бросив все свои дела на Екатерину. По отношению к ней это как минимум нечестно, но она, как обычно, всё понимает. Тарталья всерьёз думает, что за это ей уже уготовано место на Селестии. Когда он возвращается, думает, что Люмин уже ушла. Но она всё ещё в лагере, сидит около небольшого костра и наблюдает за Тевкром и Паймон, играющими в догонялки. Как они ещё не снесли все шатры, для Тартальи загадка. Фатуи смотрят на них и улыбаются. Тарталья же думает, что теперь они вправду больше похожи на мирных исследователей, чем на грозную военную единицу. — Они такие мирные, — говорит Люмин, когда Тарталья садится рядом с ней так близко, что едва не касается её плеча своим. — Мирные? — переспрашивает он, наблюдая за Тевкром и Паймон, которые только что чуть не сшибли двух фатуи. — По-моему, они опаснее вооружённого отряда. — Я про фатуи. — А, — выдыхает Тарталья, — ну да. Мы же в Снежной рождаемся с ножом в руке. И идём делать злое зло, как только учимся ходить. — Пока медовуха не свалит вас с ног. — Истинно так, — кивает Тарталья. — Настоящего фатуи может остановить только медовуха или смерть. Люмин тихо смеётся, а потом делает страшное — чуть наклоняется в сторону и кладёт голову на плечо Тарталье. Страшное — потому что этот невинный жест даёт Тарталье надежду. Со стороны Люмин это попросту жестоко. — В следующий раз я предпочту тебя напоить, — говорит она. — Разве тебе не понравился наш бой? — бросает Тарталья так безразлично, как может. Хотя на самом деле выпить с Люмин он тоже не против. — Понравился бы, если бы я не боялась тебя убить. — Убивать врагов в бою — это же нормально? — хочется сказать это твёрдо, но выходит неуверенный вопрос. — Я не считаю тебя врагом, хотела бы, но не могу. — Тогда мы могли бы… «Начать сначала?» «Мирно разойтись?» «Начать встречаться?» Почему-то каждый вариант кажется одновременно верным и ошибочным. — Но ты всё ещё человек Царицы, и это только вопрос времени, когда её приказ снова разделит нас. Что мы будем делать тогда? — Ну мы можем… — Аякс, — произносит Люмин, глядя ему в глаза, и все мысли мгновенно выбивает из головы. Потому что это запрещённый приём. Абсолютно обезоруживающий. — Не отвечай сразу, подумай над этим серьёзно. «Подумай над этим серьёзно» — четыре ужасных слова, которые заставят тебя почувствовать, что ответственность за весь мир лежит на тебе. Больше Люмин ничего ему не говорит. Она поднимается и уходит, а Тарталья её не останавливает. Она что-то говорит Тевкру на прощание, ещё раз благодарит лекарей и покидает лагерь. А Тарталье только остаётся сидеть и смотреть на её силуэт, окрашенный золотом заходящего солнца.