А если там под сердцем лёд

Мой серебряный, живой металл. Как сердце стучал; ночами читал Между струн, между строк: Она — клинок, она же Сталь, с которой ты спал, С клинком и лирой спорить не стал. И в горный стан вороньих стай Вернулся волком — Тристан. Мельница «Тристан»

«Работа — ужасная штука на самом деле, — думал Тарталья, проводя инструктаж для очередной группы новоприбывших фатуи, — почему никто не сказал, что, став Предвестником, нужно будет работать?» Потому что он-то думал, что жизнь Предвестника — это сражения, сражения, весёлые пирушки между сражениями и снова сражения. В четырнадцать ему всё виделось примерно так. Но в итоге реальность оказалась… чуть более приземлённой. По крайней мере, давать инструктаж и выбивать долги — самые приземлённые занятия на свете. Долгами на самом деле должна была заниматься Надя. Но она предложила пари, а Тарталья никогда не отказывается от пари. Даже если оно заключается в том, чтобы не видеть Люмин неделю. Хороший вопрос — откуда Надя вообще узнала, что у Тартальи вошло в привычку если не каждый день, то хотя бы раз в два-три дня находить Люмин, чтобы незаметно увидеть её. Сначала он делал это, чтобы убедиться, что её раны заживают. А потом… ну как-то само вышло. Во время пари Тарталья даже честно продержался почти неделю. А потом прошёл слух, что какая-то девушка попала под лавину в горах Драконьего хребта, и дальше всё как в тумане. Это, к счастью, оказалась не Люмин, но пари было проиграно. «Как вообще можно было проиграть человеку с именем Надежда?» — думает Тарталья, давая последние указания подчинённым. Да и вообще, пора избавляться от привычки следить за Люмин. Она взрослая девочка и сама справится. А вся эта слежка выглядит слегка безнадёжно. — А теперь, как насчёт небольшого показательного боя? — улыбается Тарталья. Ему просто безумно хочется размять руки. Он размял бы их ещё на Похитителях сокровищ. Но не при детях же. Подчинённые на его предложение реагируют без должного энтузиазма. Возможно, всё дело в том, что он Предвестник, а они рядовые бойцы. Хотя сам Тарталья никогда не упускал повода сразиться с противником посильнее, он прекрасно знал, что не все разделяют его позицию. — Трое на одного? — щедро предлагает он, и по рядам разносится одобрительный ропот. Хоть какое-то веселье. Против него действительно выходят трое, хотя на самом деле могли нападать хоть всем отрядом. А огненное ружьё, увесистый электро-молот и ледяная пушка для Предвестника — это так, лёгкая разминка. Но Тарталья рад и этому. Теперь бы только случайно не раскатать подчинённых по ближайшей скале. За годы владения Глазом порчи Тарталья понял кое-что о сражениях с помощью водной стихии. Главное — слышать, как вода поёт. А она всегда поёт. Будь то гром водопада или тихая колыбельная морских волн. Ты слышишь это, под двухметровым слоем льда, замирая в белой тишине посреди замёрзшей реки. Ты слышишь, как вода поёт, и эта песня течёт сквозь тебя и тянет за собой. Дальше нужно просто позволить ей унести тебя. Водяная стрела пролетает под молотом, цепляя на себя молнию, прорывает завесу из снежного тумана и острым ледяным шипом врезается в огненное ружьё. Фатуи удивлённо моргают. Они даже до конца не поняли, что произошло. Ещё кое-что — вода упряма. Она сама прокладывает себе путь. Она сама решает, как ей течь и избавляется от всего, что мешает ей. Быстрый рывок вперёд и водяное лезвие кинжала обжигает руку, сжимающую молот, заставляя выпустить оружие. Второй кинжал рассыпается водными брызгами, едва касаясь чужой шеи. — Будем считать, убит, — бросает Тарталья, легко уходя от волны снежного тумана и закрываясь от неё чужим телом. И последнее — вода своевольна и взбалмошна. Она может принести покой и умиротворение, а может похоронить тебя на дне, заморозив твоё сердце и выжав воздух из лёгких. Не стой на пути у потока, а если встал, так берегись. Огромный кит собирается из капель и делает прыжок. Его плавники бьют по воздуху точно крылья. Фатуи бросаются в разные стороны, но слишком поздно. Иногда вода бывает безжалостна. — Бра… — слышится со стороны чей-то возглас, который тут же захлёбывается и тонет в шуме воды. В её неумолчном пении. Тарталья вздрагивает и бросается на этот возглас, позабыв про Фатуи, про тренировки, вообще про всё на свете. Тевкр лежит на земле и отплёвывается, откашливается, пытаясь освободить лёгкие от воды, которой наглотался. Тарталья падает рядом с ним на колени, подхватывает под спину, немного наклоняя вперёд и помогает откашляться. — Братик… Люмин… — выдавливает Тевкр в перерывах между кашлем. — Всё нормально, она не рассердится, что ты убежал, — заверяет его Тарталья. А вот он рассердится. Потому что детям опасно слоняться по горам без присмотра и врываться в битву, даже не глядя по сторонам. Но это потом. — Нет же, — мотает головой Тевкр, и его снова душит кашель. — Что, рассердится? — удивляется Тарталья. — Люмин… — Тевкр глубоко вдыхает через нос, борясь с очередным приступом, — сестрёнка в большой беде!

***

Однажды Люмин попросила Джинн дать ей пару уроков фехтования. Потому что у кого ещё учиться стилю боя, в котором ты комбинируешь удары меча и силы воздуха, если не у Рыцаря Одуванчика? Несмотря на свой нечеловеческий график, Джинн всё же дала ей пару уроков. Сейчас, стоя напротив своры хиличурлов, Люмин вспоминала их. «Стихия воздуха — это дыхание», — говорила Джинн. Твоё дыхание и дыхание твоего противника. Люмин делает глубокий вдох, а на выдохе уклоняется от удара щитом. Рёв хиличурла тяжёлый, влажный и громкий. Люмин подхватывает его, и силой своей воли вталкивает чужое дыхание обратно в горло, исторгнувшее его. Хиличурл давится и отшатывается назад, царапая шею, будто пытаясь снять с неё удавку. «Стихия воздуха — это движение». Движение ветра вокруг тебя. Ветер всегда рядом и подскажет тебе правильный путь. Второй хиличурл проносится мимо, и Люмин огибает его, словно листок, подхваченный дуновением. Оказавшись у него за спиной, она заносит меч. «Стихия воздуха — это порыв». Порыв неожиданный и резкий, как штормовой ветер, который сбивает тебя с ног. Ты не можешь противостоять ему, потому что не ожидаешь удара. Просто не успеваешь понять. Хиличурл с щитом тоже не успевает понять, когда сияющее холодным льдисто-синим светом лезвие меча между распахнутыми крыльями гарды входит ему со спины прямо в сердце. Ещё кое-что об анемо-стихии Люмин спросила у Венти. Потому что у кого ещё спрашивать об этом, как не у Анемо Архонта? «Бой с помощью анемо-стихии — это не бой вовсе. Это музыка ветра и танец под неё», — говорил Венти. Это музыка, которую ты пишешь свистом клинка в воздухе. Это рёв лавачурла, когда он ударяет по земле огромными лапами. Это ритм ударов. Люмин ловит этот ритм. Раз, два, три. Поворот и удар точно в брешь между камнями. Почти как в вальсе. «Анемо-стихии больше подошли бы нотная грамота и танцевальные па, чем боевые стойки». Раз, два, три. Лавачурл делает перерыв между ударами. Нога Люмин очерчивает полукруг, уходя назад для толчка. Люмин толкает себя вперёд, и меч входит в незащищённую плоть легко, как иголка в ткань. «Когда сражаешься с помощью анемо-стихии, важно не просто слышать музыку, важно быть музыкой. И заставлять других танцевать в твоём ритме». Люмин делает три быстрых шага назад и перекатывается в сторону. Хиличурл с щитом с разбега врезается в лавачурла. Горящая стрела поджигает деревянный щит. Хорошо. Просто отлично. А теперь ещё раз. Люмин бьёт лавачурла потоком ветра, и он падает, подмяв под себя двух мелких хиличурлов. Пиро-слаймы взрываются прямо в их лапах, опаляя лавачурлу спину. Огонь перекидывается на траву, Люмин раздувает его, заставляя пламя с новой силой вгрызться в щит. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз. Ещё один удар воздуха, и горящий щит вылетает из лап. Это только начало, но пока Люмин держится. Главное — не сбить ритм и дыхание, главное продолжать быть музыкой и заставлять других танцевать. Люмин знает, что меч в её руке — не меч вовсе. Это смычок. С его помощью она может позволить тонким воздушным струнам звучать. Она может творить музыку ветра. Люмин сама становится этой музыкой. Основным ритмом, когда удары бьют по земле. Паузой между тактами, когда на вдохе меч замирает, метя остриём в цель. Ярким акцентом, когда рана расцветает на теле врага. Рефреном, заключённым в бесконечном повторении ударов и пауз. Каждый пропущенный удар ощущается не раной, но фальшивой нотой. Это не боль, а призыв повторить отрывок и сыграть его заново. Снова провести смычком по струнам. Снова дать музыке ветра, стали и крови нести тебя вперёд. Люмин не знает, сколько времени длилась её песня. Могли пройти годы или мгновения, она бы не ощутила разницы. Всё внешнее и лишнее перестало для неё существовать. Она позволяет себе оглядеться, лишь когда тело лавачурла падает на выжженную землю, ударившись о неё с глухим звуком, похожим на барабан. У неё трясутся руки. Кожа в ожогах и царапинах. Она может стоять, только опираясь на меч, потому что левая нога жутко болит, а колено правой всё ещё разбито. Но зато она жива. Она справилась. Она победила всех и… Люмин резко вскидывает голову, как раз вовремя, чтобы заметить последнего хиличурла-лучника. Он стоит на возвышении, натягивая тетиву. С невероятной ясностью Люмин осознаёт, что у неё хватит сил, чтобы увернуться. А вот чтобы забраться на вышку или хотя бы столкнуть с неё хиличурла — уже нет. Даже чтобы создать воздушный поток, энергии уже не осталось. Разве это не глупо – погибнуть от стрелы такой мелочи, когда победила лавачурла и трёх щитоносцев? Жизнь очень злая и ироничная штука. Но смерть ещё злее и ироничнее. Люмин готовится заставить себя двигаться, но вдруг понимает ещё одну неожиданную вещь. Хиличурл целится не в неё. Она бросает лишь короткий взгляд на приближающегося к ней человека, а в следующее мгновение уже делает рывок навстречу к стреле. — Стой! Голос Тартальи пронзает её вместе со стальным наконечником стрелы. Она почти не чувствует боли, только отсутствие земли под ногами и невесомость. Кажется, она падает. Куда-то очень-очень глубоко. Судя по возгласу хиличурла, его тоже настигла стрела. Люмин бы усмехнулась, но у неё нет на это сил. Она глаза-то открыть смогла каким-то чудом. Перед ними почему-то зелено. Мгновением позже она понимает, что лежит лицом вниз в траве. Что ж, хорошо, хоть не на спину упала. Стрелу поглубже не вогнала. По плечу, чуть выше лопатки уже растекается мерзкое липкое тепло. — Люмин! Люмин, ты слышишь меня? «К несчастью, да», — ответила бы она. Ведь звук чужого голоса кажется раздражающе громким. Но вместо ответа она просто открывает глаза. Снова. Люмин не помнит, когда успела их закрыть. Как не помнит, когда трава перед глазами сменилась на небо и лицо Тартальи. Судя по всему, Люмин полулежит у него на руках. И, вероятно, немного умирает от потери крови. Совсем чуть-чуть. «Надеюсь, меня похоронят быстрее, чем Экзувию», - всплывает в голове совершенно глупая мысль. — Люмин, зачем? Отличный вопрос. «Действительно, Люмин. Зачем?» — спрашивает она сама у себя, бессмысленно глядя в небо. Зачем заслонять от стрелы Тарталью? Дело даже не в том, что он враг, обманщик, предатель, диверсант и… Так. Она отвлеклась. В общем, дело в том, что от такой стрелы Тарталья бы увернулся даже с закрытыми глазами. При этом будучи пьяным в хлам и привязанным к дереву. Но тело двигалось само. Это что-то на уровне рефлексов. Возможно, такие рефлексы возникают в организме после того, как несколько часов целуешься с кем-то на крыше. Люмин не была уверена. — Я герой Мондштадта. Я спасаю всё, что движется — это мой основной инстинкт, — проговаривает она, с трудом вытаскивая себя из дремотного полузабытья. Потому что спать, пока истекаешь кровью на руках ну-наверное-врага — так себе идея. — Я польщён, но не делай так больше, — Тарталья пробует улыбнуться, но улыбка выходит слишком фальшивой и дёрганной. О, кажется, дела Люмин плохи. — Ни за что на свете. — Вот и отлично, — выдыхает Тарталья. Даже след улыбки исчезает с его лица, но его руки не дрожат, и это вселяет в Люмин какое-то странное спокойствие. А может, она просто потеряла слишком много крови и снова проваливается в обморок. Кто знает? — Я вытащу стрелу и попробую остановить кровотечение, а ты побудешь сильной девочкой и потерпишь. Люмин бы сказала, что крайне сомневается в целительских способностях Тартальи. Но в этот момент он хватается за стрелу, и Люмин кричит.

***

К счастью или нет, это не первый раз, когда Тарталье приходилось вытаскивать из кого-то стрелу. Он даже наловчился делать это максимально безболезненным способом. Фокус заключался в том, чтобы заставить воду затечь в рану, обхватить наконечник и дать ему выйти легче. Заодно и рану промыть выходит. Но это не убирает боль до конца, а стрела довольно глубоко вошла в плечо Люмин. Когда она закричала, дёрнувшись в сторону, Тарталья чуть не отдёрнул руку, сделав ещё хуже. Потому что раньше Люмин не показывала, что ей больно. Ни во время их совместных походов. Ни во время их битвы. Ни после падения Нефритового дворца. Никогда. Но это не значит, что ей не было больно. Это не значит, что Тарталья не мог убить и её, и себя, не совладав со своим демоном. Окровавленный наконечник выходит из раны. Люмин прокусывает губу до крови. Тарталья отбрасывает стрелу в сторону. Ему хочется убить всех, кто когда-либо причинял Люмин боль, но тогда придётся начать с себя. — Прости, — выдыхает он. Люмин мотает головой, как бы говоря: «Мелочь, всё в порядке». Всё, конечно же, даже близко нет. Здоровой рукой она тянется к своему шарфу и стягивает его, отдавая Тарталье. — Перетяни. Шарф длинный, узкий и плотный, лучше бинта здесь просто не найти. Плечи Люмин мелко дрожат под пальцами, пока Тарталья делает перевязь. Он должен был прийти раньше. Защитить её, а не позволять ей подставляться из-за него под удары. Тарталья уже слишком много ей должен. Сняв пиджак, он накидывает его на плечи Люмин. Она вздрагивает, будто только что проснулась или пришла в себя. А потом бросает на Тарталью оценивающий взгляд. — О, так под пиджаком всё это время была рубашка. Это её удивляет? Хотя из-за того, что рубашка застёгнута так же криво, как пиджак, её наличие не так уж бросается в глаза. — Я полон сюрпризов, — усмехается Тарталья. Рассеянный взгляд Люмин скользит вверх-вниз по его груди. — Научить тебя пользоваться пуговицами? — усмехается она. Уголок этой кривой усмешки безумно хочется поцеловать. Но, наверно, не лучший момент. — Хочешь снять с меня рубашку? — фраза получается настолько многозначной, насколько Тарталье этого хотелось. — Ну пиджак-то я уже сняла, — Люмин небрежно пожимает одним плечом. Её кожа белая как бумага. Под глазами синие тени. Расфокусированный взгляд с трудом удерживает внимание. Но обескровленные искусанные губы всё равно изгибаются в насмешливой улыбке. Это сводит с ума. Немного. Совсем чуть-чуть. — Я отнесу тебя в лагерь, там тебе помогут, — обещает Тарталья. Люмин не сопротивляется, не задаёт вопросов, даже соглашается ехать на спине у Тартальи. Это, на самом деле, не лучший знак. Как и её молчание. Потому что, когда Люмин молчит, Тарталью захватывает иррациональный страх, что она замолчала навсегда. Дорога до лагеря кажется просто бесконечной. — Говори что-нибудь, — просит Тарталья. — М-м-м, — неразборчиво тянет Люмин, придумывая, что бы сказать. — Ты правда в детстве был немного нерешительным, боялся темноты и духов? — Что? — он даже с шага сбивается. — Откуда ты?.. — Тевкр рассказал. У Тевкра, видимо, рот совсем на замке не держится. Или это просто Люмин прирождëнный разведчик? — А он откуда?.. — От Антона. — А он?.. — От Тони. — А она?.. О бездна, не важно. Это всего лишь детские страхи. Будто ты никогда ничего не боялась. – Никогда и ничего. Кроме аппетита Паймон. Мне страшно знать, куда девается вся эта еда. Пожалуй, Тарталья тоже не хотел знать ответ на этот вопрос. – Как тебя на самом деле зовут? Тарталья чуть не запинается о собственную ногу. Никто, кроме семьи, не называет его по имени. Иногда Тарталья забывает, что оно у него вообще есть. Да и какая разница, если его титул отлично определяет его? — Аякс, — отвечает он, почему-то чувствуя себя странно неловко. «Приятно познакомиться?» — А-якс, — произносит нараспев Люмин, — мне нравится. Тарталье бы тоже нравилось, если бы она не прошептала это ему в самое ухо. Точнее, если бы она сделала это в другом месте и при других обстоятельствах. — Что ты ещё теперь знаешь? — переводит тему Тарталья. — Всякое. Имена близких и дальних родственников, питомцев, игрушек, друзей, соседей. И про огромную рыбу, которую ты поймал. Ну и приоритеты у Тевкра. Как они вообще дошли до разговора о рыбе? Люмин замолкает, так что Тарталья снова начинает волноваться. Но спустя некоторое время она говорит: — Когда тебе было четырнадцать, ты сбежал из дома, заблудился в метели и там случилось что-то… Холод пробегает по спине, а вокруг будто становится чуть-чуть темнее. Да, там случилось что-то. Бездонная чёрная трещина на белом снегу. Как открытая рана. Чернота, пустота и холод. Так выглядит смерть. Так она ощущается. Так она подходит к тебе, сжимая сердце в ледяной руке. А потом отпускает, смеясь над тобой, и говоря «не сегодня». Но след от её касания навсегда останется с тобой, как клеймо. Тарталья провёл в бездне три месяца, хоть в человеческом мире и прошло всего лишь три дня. Там он научился многому. Например, тому, как принести куда-то лишь семечко хаоса и заставить его разрастись и захватить всё, как ядовитый плющ. — Случилось что-то такое, о чём твоя семья может лишь гадать, о чём ты никогда не сможешь никому рассказать, — продолжает Люмин, и голос её становится всё слабее и будто бы дальше. — Оно навсегда останется с тобой, как рана, которая уже не заживёт. Ладонь Люмин скользит вниз и замирает над сердцем Тартальи. Оно предательски начинает биться чаще, словно хочет вырваться и скользнуть ей в руку. — Но наши раны не определяют нас. Голова Люмин падает Тарталье на плечо, а рука безвольно повисает в воздухе, качнувшись в такт шагу. — Люмин? — звучит потерянно, почти испуганно. Безнадёжно.