And only bloody roses are eternal

      На следующее утро Гин, кажется, ведёт себя так, словно бы этого и не происходило: спускается к завтраку, варит себе кофе — да, вампиры не нуждаются в пище, но она считает уже практически своей необходимостью порадовать себя этим напитком, даже несмотря на то, что вылазки за кофейными зёрнами представляют ещё большую опасность ввиду необходимости выходить в человеческий «цивилизованный» мир (произнося это слово, Гин всегда усмехается — мол, тоже мне, «цивилизация»! И так себя называют те, до чьих скудных умов не доходит, что вражда между видами не имеет смысла?); когда же и Тачихара выбирается-таки из своей комнаты, она, как и обычно, будто бы того не замечает.       — Д-доброе утро… — неуверенно говорит Мичизу.       — Доброе, — безэмоционально кидает Гин, наливая в чашку свой любимый напиток. — У нас заканчивается кофе, надо бы выбраться к людям.       — Ты ведь помнишь, что случилось в прошлый раз? — спрашивает рыжий, как бы намекая на рискованность этой идеи.       — Конечно же, я помню, — отзывается вампирша. — До сих пор шрам остался от клинка того гада. Но что поделаешь… Иного выхода всё равно нет.       — Тогда я снова надену свою форму охотника, чтобы они приняли нас за своих, как я делал когда-то, — предлагает Тачихара.       — Хорошо, — соглашается Гин. — Я тоже постараюсь скрыться под обликом человеческой девушки. Может, хотя бы на этот раз всё получится…

***

      Спустя несколько часов они уже находятся посреди шумной улицы, слившись с толпой и теперь направляясь в небольшой магазинчик, находящийся неподалёку.       Наконец, они доходят до пятиэтажного здания, и Гин три раза нажимает на дверной звонок, после чего на пороге практически сразу появляется высокий, приятной наружности седовласый мужчина, жестом приглашая их войти.       — Вам как обычно, мадемуазель? — вопрошает тот; произнося это, он случайно обнажает свои вампирские клыки, а потому спешит в срочном порядке закрыть помещение, дабы никто не наблюдал за их разговором.       — Да, месье Узумаки*, — отвечает девушка.       — Сейчас, — вампир с готовностью достаёт из-под прилавка три мешка кофейных зёрен, отдавая их девушке.       — Благодарю, — та принимает свой заказ, после чего уточняет: — Рюноске же заплатил за всё вчера в Альтасе? Не хотелось бы иметь перед Вами задолженность.       — Да, всё в порядке, — уверяет её мужчина. — Мирного Вам пути, мадемуазель.       — Благодарю, — с улыбкой произносит в ответ Гин, после чего они с Мичизу выходят.       Они вновь идут по наводнённой народом авеню; кажется, уже ничто не может пойти не так, как вдруг какой-то парень на противоположной стороне, одетый в одежды церковника, вскрикивает:       — Вампир! Тут вампир! Атакуйте её!       Акутагава в панике оборачивается, но вскоре осознаёт, что эти слова обращены не к ней, а к невысокой светловолосой девушке с глазами цвета аметрина, находящейся в непосредственной близости от прокричавшего эти слова молодого охотника.       Девочка со страхом смотрит на то, как тот вскидывает пистолет, целясь в неё, понимая, что бежать уже поздно… Ещё не до конца осознавая свои действия, Гин вдруг срывается с места, в два прыжка оказавшись между светловолосой и её противником; тот стреляет, но теперь антивампирская пуля летит уже в Акутагаву.       — Гин! — вскрикивает Тачихара, подбегая к ним и видя, как вампирша медленно оседает; пуля проходит навылет через её грудную клетку, и девушка падает наземь, истекая кровью; какой-то порыв гнева охватывает рыжего, и он вдруг хватает церковника и, прежде чем тот сможет воспротивиться, прокусывает его плоть, вытягивая кровь из его тела, чем ужасает столпившихся вокруг зевак.       —  Мадемуазель Акутагава…? Неужели? — удивлённо вопрошает спасённая ею светловласая.       — Ты ведь пришла откуда-то… Здесь неподалёку есть проход в Альтас? — отбрасывая тело охотника, вместо ответа спрашивает Мичизу. — Нам срочно нужно доставить Гин туда!       — Да, пошли за мной, — с этими словами девочка направляется вперёд, через некоторое расстояние свернув в небольшой переулок.

***

      Гин Акутагава приходит в себя уже на следующий день, с удивлением обнаруживая, что она лежит на кровати не в своём особняке, а в поместье, принадлежащем её семье. Мичизу сидит рядом с её постелью; едва та открывает глаза, он с облегчением вздыхает, говоря:       — Хвала всем несуществующим богам! Я боялся, что ты не очнёшься…       — Я действительно совершила такую глупость? — усмехается та, после чего пытается приподняться на постели, тут же скривившись от боли. — Да уж, а людишки весьма продвинулись в создании более опасного для нас оружия… Но, раз уж я пришла в себя, то мне стоит только испить чьей-нибудь крови, и всё будет в порядке.       Тачихара без лишних слов приближается, давая вампирше вонзить свои клыки в его шею — что она, собственно, и делает. На этот раз она выпивает чуть больше его крови, чем обычно, но Мичизу, впрочем, это мало волнует: для «жертвы», на самом-то деле, количество не имеет особого значения. Наконец, она отрывается, после чего, удовлетворённо улыбнувшись, поднимается с кровати — теперь, благодаря исцеляющей силе кровопития, это действие уже не приносит никаких неудобств.       — Пойду поищу Рюноске, — заявляет она, накидывая свой плащ, прежде висевший на двери шкафа.       — Но, госпожа, Вы же ещё не до конца восстановились, Вам лучше бы не двигаться… — возражает Тачихара.       — Не недооценивай меня, — с усмешкой отзывается та, скрываясь за дверью.

***

      Гин находит своего брата на крыльце, с которого открывается прекрасный вид на цветущий сад. Здесь краса природы принимает совершенно иную форму, нежели в заснеженном лесу: яркую, красочную, полную света, и Гин не может отрицать, что это место во многом кажется ей куда более привлекательным, хотя уединение лесной чащи уже стало для неё слишком родным, чтобы сменить его на что-то подобное.       Рюноске стоит, всматриваясь куда-то вдаль и периодически нервно поглядывая на часы. Выход на крыльцо открыт, и ничто не мешает Гин бесшумно подойти к брату, наблюдая за ним, но не выдавая своего присутствия.       Так она и замирает ещё на некоторое время, прежде чем, быстро приблизившись, возникнуть перед парнем, неожиданно бросив:       — Приветствую.       — О боже, Гин, столько лет прошло, а ты всё не меняешься… Такая же внезапная, — с улыбкой говорит тот. — Зачем было так пугать?       — Ты про то, что произошло сейчас, или про всю эту ситуацию в целом? — насмешливо уточняет вампирша.       — Конечно же, про ситуацию. — Рюноске, обернувшись, он осторожно обнимает её, стараясь не касаться полученного ею вчера повреждения. — Ты и представить себе не можешь, как я перепугался, когда этот рыжий притащил тебя сюда, бессознательную и истекающую кровью!       — Люди — твари, — заявляет на то Гин. — И я не могла позволить им безнаказанно нападать на одну из нас.       — Эх… Может, наконец-то переберёшься в Альтас? Тут ведь намного спокойнее, — предлагает Рюноске.       — Никогда, — возражает та. — Я проведу тут ещё пару дней, после чего вернусь к себе.       — И зачем тебе всё это нужно? — не понимает он.       — Нужно, — решительно говорит Гин. — Ты же знаешь, что для меня очень важно жить так, когда всё вокруг жаждет меня убить. Иначе… Иначе было бы просто неинтересно.       — Ты ненормальная, — смеясь, констатирует Рюноске, чуть отдаляясь и заглядывая ей в глаза.       — Ты только сейчас это понял? — кидает в ответ она; взор её серых очей обретает какое-то едва заметное тепло. Всё-таки лишь рядом с ним, со своим старшим братом она может чувствовать себя так спокойно, по-настоящему радуясь каждому вот такому непринуждённому разговору.       Впрочем, их беседу вдруг прерывает голос служанки:       — Месье и мадемуазель Акутагава, прошу пройти в гостиную. Герцог Орифламма Лукиус со своей шевалье и представителем пришёл выразить свою благодарность.       — За что? — удивлённо интересуется Гин.       — За то, что ты спасла Жанну, конечно! — объясняет Рюноске.       — Жанна… Та девочка? — уточняет она.       — Именно. Недавно Лука взял её себе на службу, а до этого она была личным палачом лорда Рутвена, того самого его представителя, — продолжает Акутагава-старший. — Но, оказавшись по личному делу в человеческом мире и не имея с собой оружия, она не успела бы спастись, если бы ты не защитила её.       С этими словами он уходит, направившись в гостиную, и Гин остаётся лишь последовать за ним.       По приходе они видят в помещении трёх вампиров; двое из них уже знакомы Гин — высокий статный мужчина с длинными красными волосами и повязкой на месте правого глаза, Август Рутвен, и герцог Лукиус, мальчик лет десяти, со странным образом зачёсанными русыми волосами и пронзительно-чистым взором изумрудно-зелёных глаз; третью же она знает лишь со вчерашнего дня — судя по всему, Жанна, та самая невысокая юная вампирша, которую вчера и закрыла собой Акутагава-младшая.       — Здравствуйте, месье и мадемуазель Акутагава, — первым приветствует их Август. — Как Вы знаете, мы здесь, чтобы поблагодарить Вас. Я, как представитель герцога Орифламма, хотел бы от его имени заявить, что Ваша семья отныне может рассчитывать на благосклонность самой королевы вампиров.       — Принимаю Вашу благодарность, — холодно отвечает Гин, вновь становясь той же сдержанно-закрытой особой, что и прежде; обстановка становится пусть и не напряжённой, но явно слишком официальной, что, впрочем, вскоре исправляет Жанна, которая приближается к своей спасительнице и, искренне улыбаясь, произносит:       — Спасибо Вам, мадемуазель Гин. Если честно, мне даже немного стыдно, что я, рыцарь лорда Луки, в этой ситуации не смогла защитить даже себя.       — Всё хорошо, — отвечает на то Гин. — В конце концов, все когда-то ошибаются.       Рутвен, Лука и Жанна проводят в их поместье ещё некоторое время; пока Рюноске обсуждает какие-то свои дела с Августом и юным герцогом, Гин пользуется моментом, чтобы, прихватив с собой Жанну и Тачихару, скрыться от их общества в саду: все эти унылые разговоры знати, как и прежде, кажутся ей совершенно бессмысленными и невероятно скучными; к тому же, Акутагава-младшая по-прежнему остаётся уверенной в том, что её старший брат понимает в делах куда больше неё, прожившей большую часть своей жизни в мире людей, да ещё и практически в одиночестве.       Итак, избавив себя от необходимости вникать в сие не шибко интересное обсуждение, она ведёт двоих своих спутников по извилистым, выложенным белой плиткой, тропинкам, попутно рассказывая о растениях вокруг — ещё с детства Гин разбиралась в них, и даже спустя столько лет она помнит их названия, всех их особенности и связанные с ними моменты.       —…А это — плакучая ива, — указывая на одно из деревьев, рассказывает она. — У нас она является символом горя и смерти; её мой отец приказал посадить, когда умерла наша мать, рассеяв её прах в его корнях. Кстати, у людей это дерево, напротив, символизирует священную книгу. Вероятно, благодаря одной своей особенности: оно продолжает цвести, даже если ты срежешь почти все его ветви*¹. Впрочем, первое толкование кажется мне куда более логичным, ведь дерево с такими поникшими листьями неизбежно будет нести не менее печальный смысл. Так или иначе, при жизни мама всегда говорила, что хочет, чтобы после её смерти в нашем саду появилось это дерево, которое она же запрещала сажать, когда была ещё жива: дескать, оно должно стать памятью о ней, чем-то особенным. Она вообще была интересной личностью. К примеру, она ни на секунду не сомневалась, что умрёт раньше нас всех, даже являясь такой же бессмертной. Знаешь… Я даже верю, что она переродилась как это дерево и до сих пор наблюдает за жизнью поместья в его теле.       — А каким цветком стали бы Вы? — вдруг ни с того ни с сего спрашивает Жанна.       — Я много думала об этом, — отвечает ей Гин. — Наверное… Наверное, я возродилась бы, как куст тёмно-бордовых роз. У древних греков роза считалась символом того, что за жизнью всегда следует смерть*², и мне нравится думать об этом цветке именно так. Думаю, мне бы хотелось, чтобы на моей могиле цвели именно розы.       — Какие же вы обе сентиментальные, — саркатистично бросает Мичизу, чуть разбавляя установившуюся атмосферу печали. — Цветы, символы… Не всё ли равно?       — Почему-то я даже не сомневалась, что Вы ответите что-то подобное, мадемуазель Акутагава, — игнорируя слова Мичизу, заявляет девочка, вновь тепло улыбаясь. — Это… Так Вам подходит, точно Вы тоже ощущаете суть вещей несколько лучше, чем другие. Я не могу точно объяснить, в чём это проявляется, но чисто интуитивно я чувствую, что Вы нашли для себя самый правильный ответ на этот вопрос.       — Ты так интересно рассуждаешь! — одобрительно восклицает в ответ Акутагава-младшая; затем их разговор уходит совершенно в иное русло — она продолжает увлечённо рассказывать что-то о местной флоре; Жанна восторженно слушает, и даже Тачихара, при всём своём равнодушии ко всей этой растительности, начинает проявлять к её словам интерес; впрочем, отчего-то Гин не может выкинуть из головы этот довольно короткий диалог о символах смерти.       «Пожалуй, я действительно чувствую это душой», — думает она, представляя ту самую бордовую розу.