And only bloody roses are eternal

      Проходит ещё несколько не особенно насыщенных событиями дней, прежде чем Гин и Мичизу покидают поместье, вновь возвращаясь в мир людей, в свой особняк: благо, это здание намеренно было построено неподалёку от одного из переходов. Рюноске прощается с ней долго и эмоционально, осознавая, что в следующий раз опять увидит сестру в лучшем случае через век-другой; однако это не заставляет ту поменять своё решение, и вскоре они с Тачихарой уже возвращаются в ставшее для них привычным уединение вечно покрытого снегом леса.       — Я уже успела соскучиться по этому месту, — говорит Гин, заходя в дом и облегчённо вздыхая, после чего добавляет обратившись к Тачихаре: — Кстати, спасибо, что не забыл прихватить мешки с кофе в тот день, а то пришлось бы снова выбираться в город.       — Не стоит благодарности, — усмехается тот. — Я ведь знал, что ты про них не забудешь и, если что, опять попрёшься туда. Мне оно надо?       Гин лишь закатывает глаза, после чего удаляется, поднявшись по лестнице и направившись в свою комнату.

***

      …Этой ночью, однако, Гин долго не может заснуть; когда же ей наконец это удаётся, в сновидениях её витают какие-то странные образы: она находится в странном тёмном помещении; всё вокруг сокрыто туманом, и к её телу тянутся, будто живые, бордовые розы, стебли которых покрыты шипами; она пытается увернуться, сжаться, скрыться, но они всё равно достигают её, обвивая собой её тело; шипы впиваются в кожу, и кровь течёт из множества оставленных ими ран, а вокруг всё постепенно застилает тьма; и кажется, будто бы это повторяется снова и снова, и нет конца этому замкнутому кругу…       Этот кошмар мучил её ровно до того момента, когда она проснулась, ни на секунду не давая покоя её разуму.

***

      Следующее утро встречает обитателей особняка снегопадом за окнами, делающим это и без того не слишком приветливое место ещё более мрачным. Впрочем, всё это совершенно не волнует ни Гин, ни Тачихару: для вампиров холод — совсем не проблема, а подобные серые дни становятся здесь обычной рутиной.       Куда больше беспокоит Гин охватившее вчера её странное чувство тревоги при мысли о возможности собственной смерти; не меньше того ужасает её и непонятный сон, настигнувший её этой ночью. Всегда прежде скептически относившаяся ко всяческим «предзнаменованиям», сейчас Гин начинает сомневаться в своих прежних убеждениях относительно таковых.       «Надо бы отыскать здесь сонник…» — думается ей; с такими мыслями она отправляется в просторную библиотеку особняка, в которой часто коротает за чтением долгие вечера.       Добравшись до помещения, она долгое время ходит средь полок, предполагая, где может находиться данная книга; в её наличии здесь Акутагава отчего-то не сомневается.       Наконец, потратив на поиски не так уж много времени — по крайней мере, учитывая количество находящихся тут фолиантов, — она находит-таки то, что ищет.       Смахнув пыль с тёмно-алой обложки, тут же открывает её, принимаясь листать чуть пожелтевшие страницы.       «Бордовые розы во сне — к вам со стороны испытывают чувство влюблённости… — читает про себя Гин; скептически усмехается, перелистывает чуть дальше, скользит глазами по тексту и, найдя нужные строки, продолжает:       —… Кровь трактуется негативно, как символ физического, материального и морального истощения, даже смерти, — тут она становится чуть серьёзнее, насмешливое выражение исчезает с её лица. —…Темнота во сне — дурное предзнаменование, означающее, что ваше будущее неясно. Видеть, как резко потемнело всё вокруг, — к несчастному случаю или неудаче в делах, — необъяснимый страх вдруг охватывает всё её существо, но она всё же осмеливается найти и следующий беспокоящий её символ, —…Шипы снятся к опасности; вы можете сильно пострадать, если пойдёте по дороге, которую выбрали…»*       Стараясь не поддаваться панике, она с силой захлопывает книгу, после чего возвращает её на полку и быстрым шагом покидает помещение.       «Да какой смысл вообще верить во всю эту ерунду?! — успокаивает она себя. — Сны, предсказания… Всё это не имеет никакого смысла. Зачем я вообще полезла искать эту информацию? Бред какой-то!»       Выйдя в центральный зал, встречает Мичизу: тот сидит на одном из диванов, ничем особенно не занимаясь и от скуки тупо уставившись куда-то в потолок. «Только тебя мне сейчас не хватало!» — думает Гин, и, словно по закону подлости, Тачихара вдруг отвлекается от разглядывания потолка и, кинув на неё изучающий взор, произносит:       — Почему так нервничаешь? Что случилось?       — Всё в порядке, — отрицает та, стараясь выглядеть как можно спокойнее. — Просто задумалась и не заметила тебя.       Рыжий недоверчиво кивает, как бы говоря нечто вроде «сделаю вид, что поверил», и Акутагава, воспользовавшись этой его реакцией, спешит исчезнуть из его поля зрения.       «Я не могу так открыться перед ним. Не сейчас. Не в этой ситуации», — убеждается Гин, оставшись наедине с собой.

***

      Через несколько дней, очередным вечером, когда всё случившееся уже практически забывается и жизнь вновь идёт своим чередом, Гин опять, как и тогда, в день того злополучного поцелуя, встречает Мичизу на террасе; тот задумчиво оглядывает засыпанные снегом ели под окнами, поначалу, как и всегда, не замечая её присутствия.       — И всё же я люблю это место. — Наконец, Гин прерывает тишину, заставляя рыжего вздрогнуть от неожиданности.       — Я тоже, — отзывается Мичизу. — А знаешь, кого я люблю ещё больше?...       — Если ты сейчас скажешь «тебя», то я обижусь, потому что я ненавижу все эти романтичные глупости, — усмехается Акутагава.       — Знаешь… — уже более серьёзным тоном отзывается вдруг Тачихара. — Прожив столько безумных лет здесь, в этом забытом богом месте, я начинаю осознавать, что, на самом-то деле, не совсем понимаю, что по-настоящему можно называть чувствами. Люди… Люди любят друг друга вот так, глупо, полностью отдаваясь своей страсти, и отчасти я могу это понять, но… Какой в этом смысл? Существует ли аналог этого для тех, кому дана в распоряжение целая вечность?       — В данном вопросе я разделяю мнение одного небезызвестного героя романа русского писателя*¹, — высказывает свою позицию Гин. — Любовь — не более, чем химия. Да, вероятно, автор той книги и хотел выставить эту позицию как ложную, и даже сам персонаж в итоге отказывается от неё, но правда в том, что людям не осознать этого так, как нам. Любовь была создана природой, чтобы обеспечить размножение, и до сих пор влюблёнными людьми где-то в глубинах их душ руководит именно этот страх: страх оставить этот бренный мир, не произведя на свет потомства, причиной которого, в свою очередь, является как раз таки быстротечность человеческой жизни. Да, с течением времени многое меняется, и люди уже не осознают мотивов своего поведения, принимая любовь за нечто возвышенное, высокодуховное, не связанное с природным началом. Вот только любовь по-прежнему остается лишь химической реакцией, а для вампиров она не имеет, в сущности, никакого смысла: когда ты рождаешься или становишься бессмертным, сама по себе мысль о необходимости оставить что-либо после себя теряет свою суть, что, через цепочку определённых рассуждений, означает бессмысленность любви для нам подобных. Да, вампиры тоже создают семьи, зачастую — пытаясь повторить то, что делают люди, играя роль любящих. Но, тем не менее, мы никогда не будем чувствовать то же самое, что и они.       — Но каковы тогда цели нашего существования? — неожиданно вопрошает Мичизу. — Ведь если размышлять подобным образом, то с нашей-то вечной жизнью нам вообще не следует беспокоиться о достижении чего бы то ни было? Но разве могут быть в этом мире те, кто существует бесцельно? Быть может… Быть может, тогда люди правы, а мы — паразиты, которые должны исчезнуть?       Мичизу и сам уже не замечает, что больше не говорит о себе как о человеке; за столько веков он привыкает воспринимать свою вампирскую сущность как нечто само собой разумеющееся, и на свою прежнюю, человеческую жизнь он уже глядит с позиции стороннего наблюдателя: неважно, будь то видение дампиров, или всех вампиров в целом, но факт остаётся фактом — он больше не причисляет себя к людям в том или ином виде, и Гин, в очередной раз замечая это, едва заметно улыбается; впрочем, улыбка эта тут же пропадает с её лица, когда она продолжает развивать начатую ими тему:       — Я и сама ищу хоть какой-то смысл во всём этом, — вздыхает она. — Пока что я считаю таковым оставаться в этом странном месте и следить за тем, насколько изгаляются человечишки в попытке меня убить. Пить их кровь, видя застывшее на их лицах выражение отчаяния… Так прекрасно. Возможно, я жестокая, неадекватная и лишь оправдываю все стереотипы о нас, но тем не менее факт остаётся фактом: это доставляет мне удовольствие.       — А пить мою кровь… Тебе в радость? — ни с того ни с сего спрашивает Тачихара.       Девушка удивлённо поднимает бровь, но всё же отвечает:       — Зависит от ситуации. А что?       — Ну, мы столько лет живём под одной крышей, а ты до сих пор не оставила на мне метку… — замечает тот.       — Милый мой, — с наигранной нежностью произносит та, — ты же знаешь, что для нас поставить на ком-то метку — значит, дать ему обещание или взять таковое с него.       — Да, но разве то, что ты сказала мне в день нашего знакомства, не есть то самое обещание, о котором ты говоришь? — не понимает Мичизу. — «Теперь мы с тобой связаны на всю оставшуюся жизнь». Разве не твои слова?       — Одно дело — сказать это, и совсем другое — закрепить меткой, — объясняет она.       «Я слишком боюсь этой ответственности, — говорит что-то в её подсознании. — Я слишком боюсь этих чувств, чуждых, непонятных. И я слишком боюсь дать тебе хотя бы малейший намёк на их существование…»       Впрочем, Гин тут же гонит эти мысли прочь; Тачихара же не находит, что возразить на её слова, а потому молча кивает, вновь обращая свой взор куда-то в небо.