Давай прыгнем с седьмого этажа?

Сергей Одинцов:       Я вижу его сразу, как захожу в кафе со строгим интерьером. Лет сорока пяти, весь из себя представительный, с зализанными волосами, в костюме и с тяжелыми часами на руке. Александр Москвин делает вид, что крайне занят «Деловыми ведомостями», и лениво помешивает кофе. Но я чувствую — нервно осматривается.       Я еле успел влететь в маршрутку, чтобы встретиться с ним после Яши. Поэтому сейчас опаздываю аж на две минуты. Подхожу, нацепив на лицо вежливую и приветливую улыбку. Пытаюсь, во всяком случае. Ведь всё ещё не могу избавиться от ощущения Яшиных рук на моем теле, его губ, сминающих мои. Хочу отмыться. — Добрый вечер. Александр Михайлович?       Он поднимает на меня глаза, поджимает крупные губы. Иногда я с первого взгляда чувствую, что не нравлюсь людям. Вот это как раз такой случай. Но я продолжаю улыбаться. Я ведь… за встречей с Яшей совершенно забыл придумать, что буду говорить этому толстосуму. — Да. Слушаю, — бросает он, не предлагая мне сесть и даже не здороваясь.       Я отодвигаю стул и сажусь напротив. Говорить стоя всё же как-то неудобно. — Александр Михайлович, мне искренне жаль, что с вашим сыном произошла такая неприятность… — Неприятность, — он крякает, задирая тяжелую верхнюю губу. — Избиение до переломов вы, молодой человек, называете неприятностью. Я в принципе не понимаю цель вашего визита… полчаса назад матери этого малолетнего маргинала я всё сказал. — Но вы же согласились встретиться со мной и выслушать! Значит, допускаете, что мы можем договориться. — Сомнительно. Не знаю, кто вы Ершову, но Витя ваш — ублюдок, и я сделаю всё, чтобы он понес самое строгое, реальное наказание. И это я говорю, глядя вам в глаза, чтобы вы осознали всю серьезность ситуации. Надеюсь, вы меня достаточно услышали? — Витя и сам пострадал. Не думаю, что он хотел нанести вашему сыну…       У него на столе вибрирует мобильный, и он жестом приказывает мне заткнуться. А я сижу напротив и чувствую себя максимально тупо. Да что я могу? Могу отсосать Иванницкому и выполнять прихоти Ирины. А убедить зажравшегося дядьку не портить Вите жизнь, видимо, уже не мой формат. — Это точно, Петр Алексеевич? И кто же на этот раз? — Москвин недовольно постукивает пальцами по столу, а затем всплескивает рукой. — Обухов? Опять этот моральный урод?! А что, если… да-да, знаю, что он формально чист, но за этой свиньей столько грехов, что вовек не отмоется.       Москвин злится, там, на другом конце провода, явно решаются судьбы миллионов рублей. Он небрежно машет мне рукой, как будто я там какая-нибудь муха. А я уходить не хочу, потому что я не договорил. И он сперва удивленно приподнимает густую бровь, пока слушает голос из мобильника, а затем смотрит на меня внимательно, и делает уже жест остаться. — Я перезвоню, Петр Алексеевич. Скажите только: сегодняшнее мероприятие в силе? Значит, да? Отлично, — он кладет трубку и пару секунд сверлит меня взглядом. Неуютно, и я хотел бы встать и уйти. Но я, пусть и не вслух, но пообещал Вите разобраться. — Вот что, мальчик, — это обращение уже не сулит ничего хорошего, и я изнутри губу куснул, судорожно соображая, что я еще могу ему сказать. Но он оказался первее: — ты хочешь, чтобы я не катал заявление на щенка Ершова. А мне на сегодня нужен, — он указал на меня презрительным жестом, — кто-то, вроде тебя. Не будем ходить вокруг да около: я сразу догадался, что ты из этих. Так что твоя задача будет заболтать одного человека, язык-то у тебя хорошо подвешен, это я вижу.       Мне иногда кажется, у меня на лице что-то не то написано. Там какое-нибудь: даю по-дешевке, скрашу ваш досуг и прочее. — Если это как-то незаконно… — начинаю было я, а он ближе нагибается, понижая голос. — Я заплачу. А откажешься, за твоим Витей приедут завтра же. Больше шансов я не дам. ***       Я в таких заведениях не бывал никогда. Центр города, светящийся дороговизной зал со шведским столом, толпой дядек в пиджаках и их спутниц в платьях за миллион, а то и больше. Всё сверкает, вокруг светские беседы, легкая классическая музыка, официанты, разносящие бокалы, ведущий вечера, такой, как с обложки или экрана телевизора.       Я чувствую себя совершенно неловко в быстро купленной рубашке и брюках вместо, как выразился Москвин, моего «рыночного варианта».       Но еще более неловко мне из-за того, что моя задача понравиться мужику с золотисто-черным галстуком. А последнее, чего мне хочется, это чтобы кто-то вообще смотрел на меня с такими мыслями. Но, если не сделаю… у меня нет оснований не верить Москвину, что он исполнит угрозу потребовать для Вити самого сурового наказания. Он сказал — реальный срок, и меня передернуло, хоть я и совершенно не знаю, какая это была бы статья.       Я улыбаюсь этому Обухову, дядьке лет пятидесяти, держа бокал шампанского. Пью лишь для вида, а хочется залпом и чего покрепче. Он масляно смотрит на меня, как будто я скот на фермерском базаре, а он знает в этом толк. — Здесь такое вкусное шампанское. Как вам? — моя улыбка наглухо фальшивая, но, походу, здесь все такие, и это незаметно. — Если тебе нравится, то, я уверен, оно замечательное. Официант! — мужичок подзывает тощего парня с подносом, щелкая пальцами, и тот тут же оказывается рядом. — Где тут у вас шампанское, как у этого молодого человека? — он кивает на мой бокал, а официант явно теряется. — Я не знаю, здесь ведь не написано, это может быть любое из… — Да кто вас таких нанял! Предлагаете людям напитки, сами не знаете какие! — Это именно оно, — говорю я, подцепляя первый попавшийся бокал и с улыбкой протягивая обладателю золотого галстука и золотой карточки, заодно. — Я узнал по оттенку. — О, у тебя любопытно тонкий вкус, Саша… — Сер… — впрочем, плевать, как он меня назовет. — Серьезно так думаете? — Конечно. Мало кто умеет в таких деталях отличать сорта напитков… — У меня много интересных талантов, — сдерживать тошноту от самого себя, например. — Могу рассказать вам о них тет-а-тет.       Небольшие глазенки Обухова похабно поблескивают, и он незаметно для окружающих проводит ладонью по моему бедру. — С удовольствием послушаю, Сашенька.       Мужик тянет меня к выходу из зала, а я напоследок ловлю довольный и внимательный взгляд Москвина. Он ждет, что я исполню всё, как надо, а меня трясет внутри. От отвращения к себе и от того, что, улыбаясь Обухову, я ищу подходящего момента, чтобы выполнить основную часть поручения.       У меня дрожат руки, и я едва не роняю бокал, когда мы останавливаемся в конце коридора, где никого нет. Обухов не оставляет мне особо пространства для шага назад. Мы стоим у панорамного окна с видом на сверкающий огнями центр. И он, не стесняясь, кладет ладонь мне на талию, проводит ею ниже, по заднице, ослабляя узел своего золотого галстука. А я вдруг думаю: как там Витя? Получше ли ему? И как он будет в эту ночь один? Мне бы быть там, поблизости, ведь с тем, что произошло сегодня, нельзя оставаться один на один. Только с чего я решил, что ему нужно общество такого, как я? — Мы не слишком торопимся, м? Может, сначала выпьем это прекрасное шампанское? Огни, город, приятный напиток, а уже потом все остальное.       Обухов хмыкает и грузно выдыхает, окидывая меня своим липким взглядом. — Романтик, значит? Ну что ж, будь по-твоему, Сашенька. — Я не был здесь никогда. Скажите, а что это там светится вдалеке такое высокое? — я указываю в противоположную сторону, и он оборачивается.       Мое сердце пропускает несколько ударов. — Это всего лишь крепкое снотворное. Мне нужно, чтобы Обухов отключился на этом вечере.       Я боюсь, что Москвин мне наврал. Боюсь, что эта крошечная таблетка, которую я быстро, едва не перевернув, бросаю в бокал, станет для мужика фатальной. Если так, я буду гореть в аду. Но, на секунду зажмуриваясь, я в мыслях вновь возвращаюсь к перепуганным и потерянным зеленым глазам, к порывистым объятьям, к этому его отчаянному и такому детскому: не защищай меня! Это, пожалуй, что-то искреннее в моей жизни, а мне этого, оказывается, так мало. — Ты о чем? Или ты имеешь в виду вон тот небоскреб? Так он завтра станет моим, — Обухов алчно посмеивается, возвращаясь ко мне взглядом и бесцеремонно расстегивая пуговицу на моей рубашке. — Тогда мы просто обязаны выпить за самого успешного бизнесмена столицы! — я шире улыбаюсь, поднимая свой бокал.       Он пьет залпом, я закрываю глаза. А затем он лезет снова, пыхтит, суетится и явно не готов больше отвлекаться на праздную болтовню. — Ты обещал показать мне свои таланты, Сашенька… — Но здесь… — Брось. Здесь никого нет. Или хочешь уединиться? — он кивает в сторону, там, где уборные, и я ловлю себя на мысли, что меняется только цена кафеля возле унитаза, а суть одна, что у Глеба из интерната, что у будущего владельца небоскреба.       Он подталкивает к дверям, но у самого порога пошатывается. Пытается придержаться за меня, а я делаю шаг в сторону, и пахнущий дорогим алкоголем толстосум головой прошибает дверь туалетной кабинки, впадая в нее. — Прости, дядь, — я склоняюсь, проверяю пульс. На месте. Поправляю его галстук, чтобы не перетягивал шею, и достаю телефон. — Александр Михайлович, он ждет вас в туалете. Витя Ершов:       Мать орет. Я сижу и смотрю на нее, но слов не разбираю. Ее красные губы недовольно двигаются. В комнате слишком яркий свет: она всегда мажет ладонью по выключателю, когда входит ко мне, если у меня полумрак. В нем мне кажется не видно всех моих бесконечных косяков. А сейчас — синяков. Только она не видит их даже при ярком освещении. Она видит, проблему, которая — весь я, в общем.       И, знаешь, мам, мне сейчас тоже хотелось бы, чтоб меня не было. — Почему, вместо того, чтобы встречать Гену, я вынуждена снова краснеть за тебя?!       Но ты ведь даже не приехала за мной! А приехал… он. Сережа. Меня чуть не переломало, когда я понял там, в кабинете директора, что это именно он — за мной! Он видел меня избитым, мокрым, слушал, что я вечная головная боль директора Валентины Михайловны. Он видел, как я бахнулся в отключку на улице, как надо мной ржали упыри эти во главе с Лобановым. Он… привел меня домой и осматривал так, что я, мать его, дышать забывал! Хотел только, чтобы он касался еще, даже если там где-то больно очень. Но от его рук, мягких и прохладных, не больно уже нифига.       Только вот он ушел. Он решил, что я сопли на урода Москвина пускаю, гладил меня по волосам, как ребенка какого-то, успокаивал. А я сказал, что — да, пускаю, блять. Потому что иначе… иначе я не знал, что сказать.       А потом я видел, как на его мобильник смс упала. Он сразу смотреть полез, а там Яша какой-то, и — «жду тебя». Он ответил «да», и тут же ушел. У меня сил не было, но хотелось завыть. Потому что… да блять, останься, не уходи! Кто такой этот гребаный Яша, и почему ты к нему так понесся?! — Ну чего ты молчишь?! Отвечай, какого черта ты избил этого несчастного мальчика?! И как мне людям теперь в глаза смотреть, что у меня такой сын?! Ни дня без драки!       Маман. Нет, я не специально ее игнорю, просто у меня пиздецки дерет горло после того, как Лобанов мне туда свой сраный хер пропихивал. И скулы болят от пальцев Кирчука, который едва не челюсть мне выламывал, чтобы я рот открытым держал. У меня нет сил говорить, мам. Зайди попозже, у тебя же там важный гость! Мой дядя самых честных, мать его, правил! И, как всегда, всего на несколько дней проездом.       Он не удосужился заходить в мой хламовник. А я не нашел в себе сил выйти и поздороваться. Да и… у нас так себе родственные отношения. Я вот слышал сейчас, как он выдал: — Этот оболтус сам вернулся, а ты переживала… в школу еще ездили из-за него! С одной стороны, я понимаю этого Москвина…       Не хотелось это слушать, и я накрыл башку подушкой, пока мать снова рассыпалась в причитаниях — за что ей я. — Ты бы хоть раз голову включил и о последствиях подумал! На тебя теперь дело заведут, уголовное! И что ты будешь делать?! — она продолжает, а я похуистично плечами пожимаю. — Не в курсах. — А ну смени этот тон! Что, думаешь, я всю жизнь буду твои проблемы решать?!       А когда ты их решала?! — Ира, да не трать ты нервы. Если провинился — пусть отвечает, — раздается со стороны дверей вальяжный такой голос дяди.       Он стоит у порога, скрестив руки. В мягком сером свитере под горло, весь такой на чувстве собственного достоинства. Смотрит на меня, как на блоху какую-то. — Ох, Гена! Вот был жив Коля, он умел его в ежовых рукавицах держать! А что я, одна, могу?! А если правда, уголовщина?... Еще и Сереже никак не дозвониться!       Дядя хмыкает при упоминании Сережи, а затем смотрит на меня. Странное ощущение было все это время: как будто они оба далеко где-то, а я… сплю что ли? И толчком для возвращения в «здесь и сейчас» оказывается одно лишь имя: Сережа. — Ты посмотри, до чего мать довел, — дядя по-братски заботливо приобнимает маман за плечи. — Живешь на всем готовом, ни в чем не нуждаешься, так считаешь, что тебе все дозволено? Хамить, избивать, а дальше что? Думаешь, отмажем? Я, даже со своими связями палец о палец не ударю ради такого неблагодарного щенка! — Ох, Гена, но что же делать-то теперь?! Кошмар какой! Всё на меня одну! — она пускает слезу, дядя обнимает ее за плечи, как жертву маньяка какого-то.       А я резко подрываюсь с койки, покачиваюсь и сваливаю, пока они не продолжили этот сраный спектакль. Хочу выйти, а дядя не делает и шага в сторону, сверлит меня глубоко осуждающим взглядом. Ощущение такое, будто он догадывается, что я в грязи с головы до ног, и мне бы свой рот не открывать. — Куда собрался? Мы еще не закончили с тобой, щенок! — Да отвалите вы оба!       Боль везде просто адовая, а с голосом мне по-новой режет горло. — Нет, ты только посмотри на него! Совсем уже неуправляемый! Избил человека и все вокруг виноваты?! — восклицает вслед мать, а я на повороте придерживаюсь за стенку и хлопаю дверью в ванную.       Там есть защелка, и они не войдут. Могут орать под дверью, но я на полную врубаю воду. Стекаю на пол, на коврик. От резких движений мутит, а под носом мокро. Блять. Снова кровь.       Я задираю голову и прикладываю сортирную бумажку к носу. Я бы остался здесь и не выходил. Где ты, Сережа, мать твою?! Почему маман сказала, что ты не берешь трубку?!       А, может, ты просто понял про меня всё, и не хочешь находиться рядом? Я и сам с собой не хочу.