Следы уходят в сумерки

      В сознание Райма приводит целый океан ледяной воды.       Он стонет и дергается, затихает, стоит услышать незнакомый грубый голос:       — Очнулся, сучонок. — И тут же громче: — Сэр, он пришел в себя.       Райм прислушивается, стараясь замереть, хотя от огненной боли внутри хочется извиваться и орать. Слышит тяжелые шаги грузного человека, его одышливое дыхание — и дыхание еще нескольких, четыре... пять? Пять тренированных бойцов, охрана. С трудом разлепляет глаза, стараясь быстро проморгаться, хотя зрение фокусируется плохо, плывет от жара и потери сил. Но слух не подводит: в комнате шестеро людей. И классифицировал Райм их верно, пятеро выглядят как поджарые бойцовские псы, шестой... Если приглядеться, что у Хранителя получается плохо, но все-таки получается, то в чертах чересчур заплывшего жиром лица угадывается какая-то мимолетная похожесть на Алекса. Хотя гораздо больше ее в глазах — ледяных, серо-стальных, словно созданных для презрительно-высокомерных взглядов. Другое дело, что у Алекса это все-таки маска, созданная для того, чтобы прикрыть некоторую ранимость и вообще душу от чужого любопытства и грязных лап. А у этого человека душа смотрит ружейными дулами, готовыми выплюнуть смерть. Почему на нем еще не стоит метка Гончей? Потому что такие, как сенатор Джонсон, предпочитают обстряпывать свои дела чужими руками. Безусловно, в нем полно Тьмы, но еще не настолько критически много, чтобы Князь и его эмиссары почуяли единый источник возмущений мирового равновесия.       — Он меня слышит? — глядя на Райма в упор, интересуется сенатор у кого-то из своих людей.       — Да, сэр. Мастерс сказал, что его сильно не били и вкололи только легкое седативное, чтобы не дергался.       — Хм?       — Сказал, что этот им уже попался таким, с температурой.       — Не суть. Итак, — сенатор грузно присаживается на вычурный металлический стул, носящий следы былого великолепия, слегка наклоняется, чтобы видеть Райма, которого вздергивают на колени и придерживают два бойца. Голову приходится придерживать тоже — сил у Райма нет совсем, и она безвольно клонится на грудь, так что один из охранников крепко держит его за влажные пряди.       — Итак, мистер Реймонд Шарп. Двадцать три года, уроженец Британской Колумбии, с двадцати лет числится сотрудником фэшн-агентства «Маркиз» в должности личного секретаря его директора. По факту — просто очередная подстилка моего непутевого сына. Точнее, подстилка с претензией на серьезные отношения. Тебя ведь предупреждали, мальчик?       Райм знает, что лучше было бы молчать, но не может не спросить, пытаясь понять, за какие ниточки дергает пернатая тварь этого человека:       — За...чем вам... это?       — Зачем? — человек ведется, потому что, кажется, ему и самому очень хочется высказаться, хочется оправдать свой поступок вслух — обмануть себя и свою совесть. — Затем, что Алекс должен разочароваться в своей гомосексуальности. Должен понять, что такие шлюшки, которые готовы подставить свой зад, не могут быть по-настоящему верны, не могут дать человеку его уровня ощущение домашнего уюта и надежного тыла. Это может только женщина! И когда он разочаруется — с твоей помощью, скорее всего, недобровольной, но не суть, так вот, когда он разочаруется и вернется ко мне за советом — я дам ему нормальную жену.       — Через ко... которую будете... тянуть за ниточки и дха-а-а... — Райма грубо дергают за волосы, но он все равно заканчивает: — ...давить авторитетом?       — Некоторым непослушным щенкам нельзя давать свободу выгула, им нужен строгий ошейник и глухой намордник, чтоб не подбирали с земли падаль, — усмехается сенатор Джонсон, и яснее ясного, кого он считает «падалью».       — А мне кажется... Алекс вполне... взрослый. Волкодав, — Райм растягивает в усмешке непослушные губы, смотрит прямо в глаза человеку и заканчивает: — Не ваш только.       И не удивляется прилетающему в живот удару чужим тактическим ботинком.       

***

      Райм уехал больше часа назад. Алекс готовит документы к подписанию, то и дело поглядывая на часы, потом находит в папке злосчастный договор, за которым отправил Райма, и чертыхается. Набирает номер, но «абонент недоступен». Телефон собственной приемной молчит. Водитель отвечает спустя три гудка, искренне изумляясь вопросу:       — Сэр? Но я никуда не возил вашего секретаря! Да, сэр, я стою на парковке студии... Да, сэр...       Алекс ловит себя на том, что в руке с треском сминается и ломается золотой паркер. Отбросив бесполезные обломки в мусорную корзину, он сосредоточивается и набирает номер Амуна.       «Абонент вне зоны доступа сети». Проклятье!       Телефон ему еще понадобится, потому он откладывает его на стол аккуратно, несмотря на желание запустить им в стену. Нахера, спрашивается, эти бесполезные игрушки придуманы, если в самый нужный момент ни до кого не дозвониться? Алекс сжимает в кулаках волосы и напряженно думает. Что-то тут не сходится: Райм сказал, что возьмет машину, но не взял. Такого не может быть, потому что не может быть никогда. Райм за три года еще ни единого раза не отступил от намеченного и высказанного вслух. Следовательно, кто-то тут врет, и это не Райм.       — Мисс Кински, — поднявшись и выглянув за дверь переговорной, Алекс обращается к своей помощнице, занятой координацией работы с моделями.       — Да, босс?       — Вы не заметили, мистер Шарп уехал?       — Да, босс, час и двадцать три минуты назад, на вашей машине.       Что и следовало доказать.       И встает вопрос: какого черта врет Хендрикс? Да еще и так уверенно!       — Сколько до встречи с норвежцами, мисс Кински?       — Семь минут, босс, если все будет в идеале.       — А будет, Саманта?       — Да, босс. Мальчики готовы, операторы готовы, студия готова, реквизит готов, — перелистывая странички блокнота, отчитывается женщина.       — Эрика ко мне.       Начальник службы безопасности появляется спустя полчаса, когда подписание договоров в разгаре. Алекс видит его за стеклянной дверью переговорной и старается незаметно свернуть работу, впрочем, не отступая от условий. Еще полчаса спустя все бумаги подписаны, и он свободен. Без зазрений совести свалив дальнейшую работу на зама, он выходит во внутренний дворик студии, жестом приказывая Эрику Монро следовать за собой.       — У нас проблема.       Маловыразительное лицо начбеза становится просто каменным.       — Босс?       — Реймонд пропал. Хендрикс зачем-то лжет, что не отвозил его в офис. Телефон моего секретаря не отвечает.       Если бы можно было опустить все эти словесные кружева и просто скомандовать Эрику «Фас!» или «Ищи!» — Алекс бы так и сделал. И был бы уверен, что начбез поймет. Но, блядство, так нельзя.       — Найди моего жениха, Эрик. Уверен, это не была его инициатива сбежать.       В глазах человека мелькает легкая тень улыбки, рожа остается каменной.       — Да, босс. Мистер Шарп не из легкомысленных. Разрешите идти?       — И очень быстро.       Эрик исчезает так быстро, словно проваливается в Сумерки. Хотя он всего лишь человек, уж в этом Видящий уверен на все сто. Человек с очень яркой чистой аурой. Только поэтому Алекс не сомневается в его чести и верности. Уж о зависимости душевных и духовных качеств и ауры Райм его просветил сразу, как только Алекс начал видеть хоть что-то.       Алекс берет телефон и снова набирает попеременно два номера, стоящих у него на быстром вызове. Ответ пока неизменен, и тревога все сильнее вгрызается в его душу.       

***

      То, что чутье на неприятности не подвело его, Минкамун понимает сразу, как только оказывается на месте своего последнего задания. Концентрация Тьмы в маленьком захолустном городке такая, что он удивлен, как из него не разбежались люди. По лицам заметно, что у каждого второго, если не каждого первого здесь депрессия, общий фон давит на психику, как многотонный пресс. На вопросы частного детектива люди реагируют неадекватно, оскорблениями и агрессией. Сумерки просто кишат низшими сущностями, которые — вот странно! — как-то не слишком спешат рассосаться с пути Гончей.       Когда на него накатывает первая волна тварей, Минкамун понимает, что кому-то хватило наглости натравить их на эмиссара Князя. Наглости и... силы? Значит, Свет. Понимание придает сил и боевой злости. В руках Гончей сам собой возникает хопеш, бронзовый клинок которого покрыт чистым серебром. Обычно ему хватает собственных когтей и клыков, но явно не сейчас. Сумерки принимают и разносят боевой рык Гончей. Замершее мгновение разлетается веером того, что заменяет лярвам кровь и схлопывается в ничто.       Твари накатывают волнами, словно кто-то собирает их, как овец, и гонит на него. Если бы их не было так много, Минкамун бы, пожалуй, попробовал определить, кто и откуда. Но ему просто некогда — и даже он, неутомимая смерть, начинает уставать, а хопеш в ладони кажется тяжелее с каждым взмахом. И белый лен уже не белый не только от чужой крови и ихора. Но он не может отступить. Отступить — значит оставить людей без защиты, а равновесие — нарушенным. И если на смертных ему в принципе наплевать за редким исключением, то равновесие должно быть восстановлено.       Когда развеивается последняя туша вендиго и Минкамун вышагивает в явь, меняя модус, уже давно стоит ночь. На дисплее телефона высвечивается три десятка пропущенных вызовов от Алекса, и у него, давно уже забывшего о том, что есть страх, сердце на мгновение замирает, объятое холодом.       Трубку берут после первого же гудка.       — Райм пропал, — напряженным голосом, в котором ни капли сонливости и целое море тревоги, говорит Алекс, не здороваясь.       — Можешь найти место без камер и хрупких предметов?       — Да плевать, если что-то разобьется. Мой кабинет.       — Ты там?       — Да.       — Представь, что ты — маяк. Зови меня.       В Сумерках зажигается ярчайшая звезда, и Гончая делает шаг в ее жаркий, но не обжигающий его свет.       

***

      За все время существования своей души Райм пережил множество приключений, были среди них и те, что приводили его к смерти физического воплощения. Всякое было, в том числе и насильственная гибель. Не было только одного. И потому, наверное, он не сразу понимает, что именно с ним будут делать эти люди, которым приказано «научить его послушанию».       — Да он, вроде, и так не против, да, сучечка? — глумливо смеется тот, чьи ботинки совсем не пришлись по вкусу ребрам Райма.       Чужая рука нагло обшаривает тело, и до Хранителя доходит. Боль тела отходит куда-то на задний план, отвращение придает сил, и в следующие пять минут он превращается в бешеный ветряк, ногами отмахиваясь от пятерых матерящихся мордоворотов. А потом силы уходят так же внезапно, как и появились, и он кулем падает на ободранный пол, частично замощенный вздувшимся паркетом, вот только это не останавливает его мучителей.       — Так, хватит. Нам сказано не убивать. Младший Джонсон должен найти его в борделе, живым и подмахивающим очередному клиенту.       — Для этого вообще-то нужна «ангельская пыль».       — Не беспокойся, Мастерс привезет все, что нужно. Проверь пока, поломанный он нам тоже не нужен.       Райм не может сопротивляться, когда с него срезают одежду и ощупывают. Все внутри просто горит и плавится от боли и жара. Ему срочно нужно сменить модус, иначе он не протянет долго. Сутки, двое, максимум. Ему уже почти все равно, что делают с его телом, хотя нет, когда его выгибают в какую-то абсолютно непотребную позу, связывая со знанием дела, он снова пытается дергаться, но уже поздно.       — Вот это растяжечка, — присвистывает кто-то из людей.       — Вот это растраханная дырка!       — Вам не жить, — хрипит Райм, дергаясь всем телом от прикосновения.       — Не переживай, твоему женишку не до тебя. Джош, придержи-ка шлюшке челюсть, не хочу, чтоб мне откусили член.       Райм вкладывает всего себя в мысленный зов. Он — Хранитель, но сейчас ему очень страшно. Страшно и больно. Он хочет, чтобы к нему пришли и спасли. Один раз в его длинной, очень длинной жизни. Один-единственный раз, Высшие!       Телефонный звонок — словно ответ.       — Да, сэр. Да, я вас понял. Хорошо, перевезем птичку в другую клетку.       Недовольный боевик возвращается, швыряет в привязанного к стулу Райма рулон какой-то ткани.       — Замотайте его, парни, и грузите в машину. Мастерса взяли за жопу.       Райм обмякает, почти не цепляясь за ускользающее сознание. Понимает он только одно: его ищут и скоро найдут.       

***

      Эрик Монро очень быстро понимает, что личный водитель босса не лжет — он в самом деле не помнит ни того, как отвез Реймонда в один из районов трущоб, ни как передал его, судя по размытым видео с регистратора совершенно случайно проезжавшей мимо машины, чем-то обколотого или просто вырубленного, Ричарду Мастерсу, ни того, что вернулся обратно, как ни в чем не бывало. Ему интересно только одно: неужели Мастерс и те, кто поработал с сознанием Хендрикса, думали, что он не сможет отследить машину босса?       А еще они, кажется, абсолютно не ценят своих шестерок, думает Эрик, когда его ребята берут Мастерса. Колоться, правда, тот начинает далеко не сразу, Эрику приходится самому спуститься в подвал и поработать с «языком». Больше всего его удивляет то, что все это время босс стоит рядом, и такое у него лицо, особенно — взгляд, какого Эрик за все годы работы на него не видел ни разу. Это лицо человека, готового идти по трупам и делать все, чтобы спасти того, кто ему дорог.       Меняется оно только раз, когда сотовый босса тихо пищит сигналом пришедшего смс-оповещения, и босс срывается с места, спеша куда-то. Через несколько минут звучит странный хлопок, и уже Эрик срывается наверх, в кабинет босса, чтобы почти снести с петель и без того покореженную дверь и быстро осмотреть место взрыва. Что был взрыв, он почти не сомневается, но не может поверить в результаты: судя по следам, эпицентром был или сам босс, или тот, кто сейчас помогает ему подняться.       — Босс?       — Эрик, провези нас по маршруту похищения.       — Понял, босс.       Эрик не будет задавать вопросы. Вернее, будет — но не боссу. И не сейчас. О том, кто такой Амун Лагади, он знает, где-то глубоко внутри ворочается обида: неужели босс не верит, что они сами могут найти мальчишку?       — Эрик.       Голос у босса такой, что Эрику Монро, бывшему спецназовцу, ветерану нескольких боевых операций, становится не по себе.       — Быстро.       Он выметается из разгромленного кабинета и несется на парковку, слыша за спиной очень слаженный бег босса и детектива. Прогревать машину некогда, босс в одном тонком свитшоте под пиджаком, и, уже выезжая с парковки, Эрик краем глаза ловит в зеркале заднего вида, как детектив снимает с себя теплое пальто и накидывает его на плечи боссу. Он отводит взгляд: это не его дело, хотя жест, которым на плечо босса ложится чужая рука — меньше всего похож на дружеский.       В свете фар переулок выглядит самым обычным. Ну, обшарпанные стены. Ну, покореженные мусорные контейнеры. Ну, воняет гадостно. Эрик не понимает, почему босс, выбравшийся из машины, внезапно зеленеет и сгибается в приступе рвоты, явно стараясь не коснуться ничего. Кинувшись поддержать мужчину, он слышит звук, от которого продирает мгновенной острой дрожью, оборачивается и застывает, пытаясь осознать увиденное. Никакой боевой опыт не может помочь ему, когда только что стоявший перед ним детектив внезапно превращается в гигантского пса, словно созданного из тьмы и огненных искр. Из его огненной глотки исходит леденящее кровь рычание. Еще мгновение — и пес одним прыжком перемахивает через машину и уносится куда-то в темноту.       — За ним, быстро! — сдавленно и хрипло рявкает Алекс, и Эрик предпочитает не думать, а действовать на рефлексах. Сказано — за псом, значит, за ним.       Он мимоходом отмечает: вот место, где Реймонда передали Мастерсу. Псина ведет их дальше, дальше, на окраину города, где располагаются готовые к сносу доходные дома. У парадной одного такого она внезапно тормозит, а вот он не успевает, но удара нет. Оттормозившись, он опускает стекло и выглядывает, но под колесами, конечно, нет никакого пса. Он двигается кругами, вытянувшись в струну, вынюхивает какой-то одному ему известный след. И снова гигантским скачком с места берет разбег, так что Эрику приходится вжать педаль газа в пол, чтобы догнать адскую тварь.       По окружной дороге они возвращаются в город, практически с другой стороны. Улицы города в этот час почти пусты, но Эрику все равно отчаянно кажется, что гигантскую адскую псину видят только они двое. Потому что... Потому что эта тварь играючи перескакивает через те машины, которые Эрику приходится обгонять, нарушая все мыслимые правила движения, но никто не шарахается от нее. Никто, мать его, не видит, как вспыхивают на асфальте огненные следы, как расходится от этой твари волна пламени, словно от горящего в атмосфере болида. Матерь Божья, что оно такое?!       — Эрик, быстрее, — холодно и совершенно незнакомо звучит голос босса, и Монро вздрагивает. Похуй, пляшем. С чертовщиной разбираться будем потом, — думает он.       Они петляют по улицам, пока не оказываются в деловом районе Сити. Здесь сплошняком офисные здания, и псина бестелесным комом мрака, разбавленного искрами, влетает сквозь закрытые по ночному времени стеклянные двери одного из них. Знакомого, кстати, здания.       Эрик смотрит на босса. У Алекса Джонсона взгляд — как у снайпера сквозь прицел.       — Тарань, — звучит холодный приказ, и Эрик жмет на газ.       Машина влетает в холл в ореоле стеклянных брызг, как в каком-то третьесортном голливудском боевике. И как в нем же, открываются двери лифта, и из него, разбегаясь под укрытие колонн и стойки администратора, высыпаются вооруженные люди в масках. Эрик отработанным до автоматизма движением открывает дверь со своей стороны и вытаскивает босса, заваливая его на пол в стеклянное крошево, накрывает собой, ожидая выстрелов и приказа сдаться.       В холле наступает тишина, в которой слышно только, как падают кусочки стекла и тела. Когда он осторожно выглядывает из-за капота, все уже кончено. Посреди холла стоит какой-то, мать его, египетский божок и коротким встряхивающим движением очищает от крови какой-то, мать его, меч. Натуральный. И меч, и божок.       — За мной, — говорит это чудовище, не поворачиваясь, но Эрик прекрасно видит в отражении полированных дверей лифта, что башка у него — той самой псины. И глаза горят, как угли. Правда, способность охуевать у Эрика, кажется, после этого отваливается, как печень у алконавта, так что он больше ничему не удивляется, не тормозит и исполняет приказы псоглавца мгновенно. Они поднимаются на лифте на третий этаж, проходят по знакомому Эрику коридору — это офис одного из охранных агентств, владельцем которых числится сенатор Джонсон. Псоглавец указывает на дверь совершенно обычного с виду кабинета.       — Иди. Если будет нужна помощь — позови. Но первым пусть он увидит тебя.       Босс кивает, открывает дверь и входит.       В следующий момент Эрик слышит шипение, которое вызывает ужас не меньший, чем рык адского пса в том переулке. Эрик отшатывается от двери, и как раз вовремя, потому что псоглавцу явно плевать на все, что стоит на его пути. Заглядывать Эрик не рискует — оттуда, из-за обычной «картонной» двери, несет таким хтоническим ужасом и злобой, что ну его нахуй. Эрику все-таки еще дорога его жизнь.