Следы уходят в сумерки

Слэш
NC-17
Завершён
874
Пэйринг и персонажи:
Размер:
54 страницы, 13 частей
Описание:
Райм не какое-то там пернатое недоразумение, а настоящий Хранитель! И приглядывать за своим человеком считает необходимым все время. И что ему делать, если хозяином заинтересуется кое-кто посильнее самого Райма? Да еще и непристойное предлагать начнет?
Посвящение:
С днем рожденья, Deus Rex и Inndiliya!
Примечания автора:
В общем, похоже, история потихоньку трансформируется во что-то большее, чем ПВП с минимальным сюжетом))) Но я все равно оставлю статус "закончено" и буду стараться каждую добавленную часть сделать такой, чтоб она могла стать концом.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
874 Нравится 261 Отзывы 194 В сборник Скачать

Да воздастся им, каждому по делам его

Настройки текста
      Беатриче никогда не жалуется.       Может быть, только в детстве, которое уже подернулось пеленой тумана, так что многие события выцвели, словно старинные фото. Но это, как говорит Алекс, «было давно и неправда».       Беатриче никогда не склоняет головы, не опускает гордо расправленных плеч. Правда, это «никогда» длится всего два десятка лет, с того момента, как она отыскала в себе силы покончить с чужой навязанной волей и вырвать из сердца детскую любовь к мужу.       Беатриче мало о чем сожалеет, разве что лишь о старших своих сыновьях. Не сумела, не спасла, только младшего вырвала из алчной пасти этого волка в людском обличье, и то — ненадолго. Все равно достал, тварь. Да, она знает, помнит, что Алекс жив. Но понимает, что обычная жизнь для него закончилась там, в безликой переговорной чужого офиса, где были найдены «тела» Реймонда и Алекса.       Беатриче видит мир не так, как видит его большинство людей. Это началось с того момента, как муж — к сожалению, все еще не бывший, — ударил ее головой о стену в очередной раз. Возможно, слишком сильно, и удар что-то повредил в ее мозгу... Или просто после этого у нее открылись какие-то суперспособности... Хотя иногда Беатриче думает, что лучше бы они не открывались. Мало приятного в том, чтобы видеть каких-то паразитов, роящихся вокруг людей. Вокруг почти каждого человека. Почти — потому что возле Алекса этих тварей нет. Не стало, вернее, и Беатриче, слегка хмурясь, пытается вспомнить, в какой момент это произошло. И вспоминает — на память она никогда не жаловалась.       Алекс выпросил котика. Беатриче, всю жизнь любившая только крупных собак, согласилась. Она тогда на все согласилась бы, чтобы ее младший сын снова стал улыбаться. Правда, когда она впервые увидела это животное, захотелось перекреститься: даже в трехмесячном возрасте Грим выглядел как какой-то монстр-убийца, особенно с этим его взглядом, как выразился однажды сын — «уебубля». Но Алекс прикипел к Гриму всей душой и готов был таскать кота с собой круглые сутки, снова начал спать без кошмаров и сперва робко, а потом все открытее и ярче улыбаться. Беатриче вспоминает: твари, которых она видела краем глаза, перестали мельтешить в поле зрения уже буквально на второй день пребывания Грима в их доме. И, что интересно, когда Алекс съехал в свой новый дом, забрав кота — не появились. Словно Грим каким-то образом их разогнал и... пометил территорию? Защитил ее? Ох, ну и фантазии же приходят в ее голову!       Еще этих тварей нет вокруг Эрика Монро. Зато есть парни Эрика Монро — они не мельтешат, их почти не видно и не слышно, но они есть. Беатриче знает, что ее ни на мгновение не оставляют одну и не выпускают из поля зрения. Монро очень быстро находит общий язык с ее личной охраной, с прислугой, с личным врачом, с секретарем и водителем. Беатриче замечает это, но никак не комментирует, просто ставит себе мысленную пометку. В эти дни у нее совершенно ни на что не хватает времени: приходится играть убитую горем мать, одновременно давая интервью, разбираясь с активами агентства «Маркиз», совладельцем которого она являлась давно, но до этого времени никак на его жизнь не влияла, полностью отдав на откуп сыну, продолжать собственную рутинную работу. Хотя с ее корпорацией и всеми предприятиями прекрасно управляется совет директоров, Беатриче не позволяет себе почивать на лаврах. Она слишком хорошо знает, как быстро безнадзорность превращается в безнаказанность и наглость.       А еще ее ждут похороны — и, даже зная, что это будет «понарошку», Беатриче не может избавиться от ощущения потери. Как бы там ни было, чьи бы тела, пусть даже ненастоящие, ни лежали сейчас в морге, уже ничто не будет так, как раньше. Она не сможет позвонить сыну и выйти с ним в кафе или ресторан, на выставку или скрипичный концерт...       — Ну что ты, мама, — шепчет невесть откуда взявшийся за спиной Алекс, обнимает ее за плечи и щекотно сопит в ухо. — Не грусти, все у нас будет хорошо, вот увидишь.       — Лекси! — беззвучно вскрикивает Беатриче и... пусть она сильная, но слезы сами катятся и катятся из глаз, падают на их переплетенные пальцы.       — Прости, мама, мамочка, ну, прости, я такой дурак!       — Ты все правильно сделал, Лекси. Все правильно.       Беатриче берет себя в руки очень быстро. Поправляет макияж и прическу, критически осматривает себя в зеркале и кивает сыну:       — Ты ведь не один?       — Да, мама.       — Отлично. Тогда зови в кабинет всех причастных — я объявляю военный совет.       

***

      Состав «военного совета» Эрика удивляет только одним: тем, что его тоже в этот состав включили. Хотя все, что от него зависит, это охрана Беатриче, и обсуждать там нечего. Но он стоит за ее спиной, в пол-оборота к зашторенному окну, в узкую щелочку наблюдая за улицей, и внимательно слушает. И все-таки в один из моментов обсуждения встревает со своим «ценным мнением»:       — Нет, эти обвинения нельзя вываливать целиком и вам, Беатриче.       Приподнявшийся с места детектив снова откидывается на спинку стула и слегка кивает. Кажется, именно это он и хотел сказать.       — У вас ведь есть... ну... «подруги»?       Кавычки в его словах различимы так явственно, словно он их показывает пальцами, хотя ничего подобного Эрик себе, конечно же, не позволяет. Беатриче слегка склоняет голову к плечу — милый жест, и Эрик запрещает себе обдумывать его дальше.       — Думаю, да. Вы совершенно правы, Эрик. Они у меня есть. А у них есть очень длинные ядовитые язычки.       — Ну так позвольте им поработать в кои-то веки на ваше благо, — выпаливает Эрик и слегка тушуется от ответной улыбки, переносит все внимание на наблюдение за наружкой. И тут же хмурится: за высокой живой изгородью намечается какое-то движение.       — Грин-бета, что за движ?       В наушнике щелкает, хрипловатый голос Макса, следящего за подъездными путями и воротами, рапортует:       — Машины двух новостных порталов и кортеж «мельника».       — Блядь, только его тут нам и не хватало! Простите, мэм!       Беатриче кусает губу и смотрит на детектива Лагади. Тот качает головой:       — Не стоит их пропускать, моя леди. Пусть с этого начнутся сплетни в прессе.       Эрик ждет, навострив уши. Несмотря на то, что сейчас он вроде как служит Беатриче, его начальником все еще остается Алекс Джонсон. И именно его приказ будет сейчас приоритетным. Если он будет.       Алекс его не разочаровывает.       — Эрик, передай, что мама никого не принимает, особенно человека, в офисе охранной фирмы которого были зверски замучены и убиты ее сын и его жених. Погромче, как ты умеешь.       Эрик ухмыляется: погромче? Будет сделано, сэр!       

***

      Скандал в прессе набирает обороты. Все-таки «Маркиз» — далеко не рядовое фешн-агентство, а Джонсоны — не семейство серых обывателей. Беатриче дает скупые интервью, в которых нет ни слова в простоте. Намеки и иносказания из строк таблоидов просто вываливаются, а, как известно, все, что вот так вываливается, обычно дурно пахнет. Журналисты роют носами, что твои свиньи. Естественно, кому-то первым удается нарыть большой и жирный «трюфель» — умело подсунутые сплетницам из высшего общества крохи информации о том, что не все ладно в Датском королевстве — в семье сенатора Джонсона — было еще задолго до убийства младшего сына и его жениха. Само двойное убийство уже на третий день, накануне похорон, никто не называет «несчастным случаем», как это было вначале. Детектив Лагади аккуратно сливает через подставных лиц фото из материалов следствия, а пресса, ссущаяся от восторга-ужаса, печатает их под кричащими заголовками о «беспрецедентно жестоком убийстве влюбленных накануне свадьбы», о том, что «сенатор Джонсон был весьма недоволен каминг-аутом младшего сына», хотя Алекс является открытым геем уже больше десяти лет, пусть и не афишируя ни свои пристрастия, ни своих пассий.       Туманные намеки, напечатанные утром, в вечерних газетах превращаются практически в сказанное открытым текстом: сенатор Джонсон, на словах придерживающийся толерантных взглядов — гомофоб. Сенатор Джонсон, узнав об «идейно-неправильной» ориентации сына, обвинил в этом жену. Сенатор Джонсон применял насилие в семейных отношениях. Сенатор Джонсон — домашний тиран и абьюзер.       Эрик смотрит, как Беатриче, подбросив в воздух газету со статьей, падает на диван в холле и хохочет, как девчонка, на то, каким злорадным торжеством горят ее глаза и как она прекрасна в своей коварной женской мести. По хребту марширует целый легион боевых мурашек: он, Эрик, никогда бы не хотел стать мишенью для подобной изощренной, холодной, отточенной за долгие годы подготовки мести. Где-то в са-а-амой потаенной глубине его нутра робко вякает мужская солидарность, но он жестоко утаптывает ее кованым сапогом в те глубины, откуда вылезла: он лично читал собранные самой Беатриче и детективом Лагади материалы, а особенно внимательно вчитывался в заключения врачей, осматривавших женщину после «падения с лестницы» и прочих «бытовых травм». И потому сейчас Эрика так и подмывает попросить детектива или босса однажды взять его за руку и аккуратно перенести к сенатору, когда тот будет считать себя в полной безопасности. И нанести ему пару-тройку «бытовых травм», «ушибов по неосторожности», устроить десяток «обмороков на ступеньках». Хотя он знает, что придется вставать в очередь: первым «к телу» будет допущен, скорее всего, Алекс.       Раньше Эрику казалось, что он знает босса, как облупленное яичко. Но сейчас он в этом уже не уверен. Не после той погони за адским псом, и вообще... Сейчас он смотрит на босса и видит почему-то огромную, очень опасную змею. По которой хер поймешь: то ли она сыта и просто так свернулась, то ли лежит в засаде, и эта переливчатая спираль на самом деле — подготовка к броску. А еще это змея-альбинос, и только черти в аду над тобой будут потешаться, что не разобрал по рисунку: суешься не к удаву, а к аспиду. И это при всем том, что босс, появляясь у Беатриче, излучает спокойствие и вполне доволен всей сложившейся ситуацией. Эрик не хотел бы увидеть его в гневе. Никогда больше.       

***

      Похороны готовит Беатриче — двойные, и, согласно завещательного распоряжения Алекса, это будет кремация. В черном катафалке — два строгих гроба, полированные, красного дерева. Их не открывали даже в церкви, и журналисты потом будут муссировать тему жестокости убийства, раз даже мастера грима из похоронного бюро «Хофф и Хофф» не сумели привести в порядок лица и тела жертв.       Минкамун долго и обстоятельно объяснял, что его иллюзии — это не совсем иллюзии на самом деле, а преобразованные в анатомически точное подобие тел воздух, органика и неорганика, которых в том офисе вполне хватало для подобного. Беатриче в конце концов истерически расхохоталась, сквозь всхлипы выдавив: «Я буду хоронить два комочка пыли?». Эрика радует только одно — в этом истерическом всплеске ушла большая часть нервного перенапряжения. Сейчас, под камерами, его прекрасная леди выглядит как изваяние изо льда и мрамора. На ее лице — застывшая маска очень тщательно сдерживаемого горя. Господь Всемогущий, Эрик просто восхищается ею: это целых три маски, а вот под ними, в самой глубине, обычная материнская тревога, ведь эти два шалапута присутствуют на похоронах тоже.       Он оглядывает толпу сотрудников агентства и сразу же отыскивает глазами два лица. Если бы сам не видел, как детектив накладывал им грим и натягивал парики, вряд ли бы узнал в неприметном седоватом мужчине босса, а в его чуточку вульгарно накрашенной спутнице с черной вуалеткой — Реймонда. Образы подобраны идеально: здесь, в этой толпе, таких пар десятки. Все модели, визажисты, операторы, клерки и секретари, даже уборщики — все агентство сейчас здесь.       В крохотный зал прощаний крематория никто особо не набивается, подходят по очереди, как подходили и в церкви, коротко касаются гробов, говорят что-то свое и уходят. Несмотря на то, что Эрик знает, что все это фарс, представление — сердце все равно щемит. Словно ему предстоит в самом деле попрощаться с боссом. Он сглатывает и суеверно скрещивает пальцы, благо, стоит у стены и держит руки за спиной, как бодигард в дешевом голливудском боевичке.       Наконец, из зала выходят все, кроме самой Беатриче, Кевина Джонсона, распорядителя, техника и Эрика. Сенатор, к слову, приехал тоже, вместе со старшими сыновьями, но его в крематорий не пропустили ребята Эрика. Причем, вполне законно: Беатриче за пару часов до похорон умудрилась получить предписание, ограничивающее возможность ее пока еще не бывшего мужа приближаться к ней двумястами футов. А после у ворот случился маленький (снятый, конечно же, всеми журналистами, которых тоже не пропустили) семейный скандал, и Кевин, швырнув отцу в лицо какую-то папку, из которой на ледяном ветру тут же разлетелись документы, прорвался через кордон. Впрочем, его и не останавливали особо, просто проверили на наличие оружия и пропустили. Сейчас Кевин обнимает мать и смотрит, как по направляющим роликам в пылающую печь вкатывают сразу оба гроба. И часто-часто смаргивает, только по щеке все равно ползет сорвавшаяся слеза, и он до синевы стискивает кривящиеся губы.       «Отлично, — думает Эрик, глядя на это. — Отлично! Еще один щенок порвал-таки свою цепь!»              Сенатора Джонсона арестовывают по обвинению в организации убийств, систематическом насилии и множественных изнасилованиях через четыре дня. Доказательств первого мало, адвокаты у Джонсона отличные, так что, скорее всего, он отмажется, несмотря на показания Мастерса. А вот от остального — вряд ли.       Документы о расторжении брака Рональд Джонсон подписывает только в камере федеральной тюрьмы, через полгода заключения, когда суд отклоняет поданную его адвокатами апелляцию в первый раз. Через три дня после этого Эрик Монро встает на колени перед Беатриче Паулитц и признается ей в любви. О браке он пока даже не рискует заикнуться, но ничуть не удивляется, когда за спиной матери возникает из ниоткуда Алекс и усмехается:       — Хватай его, мам, и окольцовывай. В верности и чести Эрика я готов ручаться.       Эрик чувствует, как жар опаляет его уши, и охреневает от этого: ему-то казалось, что краснеть он отучился еще в учебке.       — Боже, какая прелесть, — Беатриче склоняет голову к плечу и внимательно, без улыбки, смотрит, хотя глаза ее смеются. — Ты совершенно прав, Лекси. Я не могу упустить такое чудо из рук. Эрик Монро, ты женишься на мне?       — Да, — хрипит Эрик и целует ее уже почти не искривленные — стараниями сына — пальцы, поймав руку со всей нежностью, на которую только способен.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты