Карты, деньги... и Чимини

У Юнги не дом и не квартира. У него пентхаус. Сто с лишним квадратов: три спальни и гостиная. А еще терраса. На ней Чимин и зависает до позднего вечера. Потому что там есть мягкое кресло-шезлонг, вид на горы и относительная тишина. Юнги выделил одну спальню — не свою. И после того, как Чимин оставил там свои вещи, провел короткую экскурсию. На террасе они остановились, и Чимин, положив ладонь на спинку кресла, спросил: «Можно посидеть?». Ну и вот, сидит уже, наверное, второй час. Юнги его не беспокоит, никто не беспокоит на самом деле. Поэтому Чимин и не встает. Наблюдает, как тучи рассеиваются, так и не проронив ни капли, и как солнце прячется за верхушками гор. Красиво. А еще температура резко опустилась. — Спать здесь будет холодно, так что лучше зайди в дом. Чимин отвлекается от неба, уже практически полностью темного, и оборачивается. Моргает пару раз и кивает. — Да, я, кажется, задумался. Юнги хмыкает и улыбается: — Воробушек-мыслитель. На самом деле нет. Чимин особо не размышлял ни над чем, он просто… Просто сидел, просто смотрел на закат, и все. Возможно, познавал дзен, но это не точно. — Ты голодный? — спрашивает Юнги на очередное молчание. Чимин пожимает плечами. Сегодня он только завтракал, и покушать бы не мешало, но голода он не ощущает, а еще… Чимину неловко, он чувствует себя неудобно и уже видит, как это неудобство медленно перетекает в обязанность. Чимин будет должен это все возместить. И жилье, и еду, и бог знает что еще. — Не стесняйся. Я же сам предложил. Если бы все дело было в стеснении, Чимин бы уже десять раз согласился, но дело в другом, поэтому он хочет быстренько смыться в комнату и лечь спать. Чимин почти не устал физически, но вот перенервничал за день знатно и очень надеется, что заснет раньше, чем его желудок поймет, что ему как бы не хватает еды и не хватает давно. — Я бы лучше пошел спать, если ты не против… Чимин не знает, почему спрашивает. Он вроде гость, а не пленник, но вообще ощущается больше как второе, и не потому, что Чимин не может уйти, а потому, что боится даже попробовать. — Против. Времени еще не так уж много, и если ты есть не хочешь, то я хочу. Пойдем, посидишь со мной, чтобы не скучно было. Чимин хочет сказать, что ему и так не скучно, но вовремя осознает, что это не про него. И сначала хочется возразить и все-таки уйти, но Юнги смотрит с ожиданием и смотрит серьезно. Чимин просто трусит отказать, и осознание этого отдает какой-то безнадежностью. Чимин позволяет этой безнадежности осесть внутри себя и согласно кивает: — Хорошо, пойдем. Чимин сначала думает, что у Юнги есть что-то готовое или он что-то заказал, так что нужно будет подождать минут пятнадцать или двадцать, пока Юнги покушает, и на этом все завершится. Но готовой еды нет, а Юнги, не выказывая раздражения, приступает к готовке. — Я вот думаю, сделать суп на бульоне или, может, просто пожарить мяса? — Юнги смотрит на продукты, вытащенные из холодильника, затем оборачивается. — Идеи есть? Не могу определиться. Чимин удивленно поднимает брови и жмет плечами. На самом деле он давно не ел суп, потому что готовит сам средненько, да и времени у него не особо. Чимин больше по тому, что можно съесть быстро и желательно этим не испачкаться. Поэтому Чимин бы выбрал суп, так как давно не ел горячего и жидкого. — Суп полезнее… Наверное. Юнги улыбается и кивает. Оборачивается обратно к холодильнику, что-то убирает назад, что-то, наоборот, достает. — Моя мама была домохозяйкой и любила готовить. Ну знаешь, не потому, что надо, а потому, что ей действительно нравилось. А я был маминым сыном… Сейчас, наверное, так не скажешь, но в детстве я всегда крутился рядом с ней и обожал помогать. Так что я хорошо готовлю, а еще очень радуюсь, что большую часть можно купить уже готовой, — Юнги оборачивается и покачивает в воздухе пакетом с мясным бульоном. — Вываривать его та еще муть. Чимин смотрит непонимающе. Не потому, что Юнги говорит странные вещи, вопрос в том, зачем он это говорит? — Я же сказал, что мне скучно. Когда мне скучно, я люблю поговорить. Еще я могу слушать, но как мы выяснили: у тебя с разговорами плохо. Кстати, хочешь помочь? Юнги, видимо, все понимает по одному виду Чимина. Все, кроме того, что он хочет помочь. Чимину не сложно, но он не уверен, что создан для кухни. Если не брать в расчет само поглощение еды, конечно. — Я не уверен, что справлюсь. Что нужно делать? — Соус, я подскажу. Ты мог бы нарезать овощи, но я не дам тебе нож. Выглядишь слишком рассеянным. Чимин улыбается. Когда Юнги много говорит и шутит, перестает выглядеть опасно. Чимину даже нравится. Поэтому он встает со стула и подходит к раковине, чтобы помыть руки, а затем к Юнги, который уже для себя все подготовил и нарезает лук. Нарезает быстро, почти как повара в кулинарных шоу. Если Чимин так попробует, точно оттяпает себе руку по локоть. А может, он уже пробовал, вот почему пальцы такие короткие, кто знает… Юнги на мгновение отвлекается и ставит перед Чимином тарелку. Потом достает из ящика ложку, кладет рядом. — Две ложки красного перца, — произносит командным тоном. Чимин буквально на секунду теряется от такого давления, но потом быстро начинает соображать и выполнять. Косится на Юнги, видит, что тот краем глаза наблюдает, правильно ли Чимин делает, и это помогает расслабиться. Сложного действительно ничего нет. Никаких там корней мандрагоры и когтей летучей мыши. К тому же Юнги заранее достал ингредиенты, и у Чимина все перед глазами. Сахар, соевый соус, чеснок, паста. Чимин концентрируется на голосе Юнги, а потом переключается на запах. Пока Чимин мешал соус, Юнги успел все нарезать, сложить в кастрюлю и уже открыл пакетик с бульоном. Хорошо, кажется, теперь Чимин хочет есть. В момент, когда в кастрюле еще и соус, а бульон закипает, Чимин точно хочет есть и очень сильно. Интересно если подождать готовности, Юнги предложит еще раз или уже поздно? Чимин на время забывает и про стеснительность, и про обязанность. Он вообще забывает обо всем на свете и прикусывает губы. Желудок выдает просительно бурчание, и Чимин неловко прижимает к животу ладонь. Неудобно как-то. — Ты же говорил, что не голодный? Спрашивает Юнги, но при этом достает две глубокие тарелки и ставит их на стол. — Я не был… — О, значит, от моей готовки у тебя просыпается аппетит? Это выглядит как отличный комплимент. Чимин краснеет. Несмотря на работающую вытяжку, пахнет все равно сильно и очень хорошо. На вкус, скорее всего, тоже будет прекрасно, так что Чимин не против сделать комплимент. Еще он не против его сделать, потому что Юнги разряжает обстановку легко, можно даже сказать, играючи. И, кроме смущения, Чимин уже не чувствует ничего. Никакого напряжения. — Я не так хорош в готовке, но мне кажется, что будет очень вкусно. Юнги каким-то театральным жестом закидывает на плечо полотенце и ухмыляется. — Можешь даже не сомневаться. Юнги говорит уверенно, скорее даже самоуверенно, но Чимина не раздражает. Чимина это смешит. Весь сегодняшний день вдруг начинает напоминать театральную постановку, потому что Юнги будто не живет, а играет. И если утром Чимин погрузился в какую-то драму, когда у него все плохо и ужасно, то сейчас плавно перекатился в комедию. Чимину нравятся комедии, потому что там легко, забавно и все проблемы непременно решаются. Чимин понимает, что в жизни все обычно сложнее, но кто запретит надеяться? Когда все готово, Юнги не переспрашивает, будет ли Чимин есть. Он просто разливает суп по двум тарелкам и дополнительно ставит кимчи. — Обычно кладут во время варки, но мне не нравится, так что вприкуску. Если хочешь, можешь в тарелку кинуть, — Юнги подвигает миску с кимчи ближе к Чимину. — Хорошо, спасибо. Чимину на самом деле все равно. Он успел попробовать немного бульона, и это безумно вкусно. А еще остро. Чимин любит, когда остро, так что ему вкусно вдвойне. И он честно хочет об этом сообщить, но потом решает похвалить после того, как доест. Возможно, после того, как попросит добавку, или перед этим, чтобы не выглядеть наглым. В итоге Чимин отправляется спать, переев. Даже после душа остается желание не идти, а докатиться до кровати, но Чимин выдерживает схватку со своей вдруг проснувшейся ленью и добирается на своих двоих. Падает плашмя, лицом вниз, радуется, что матрас достаточно мягкий, и неповоротливой гусеницей доползает до подушек. Через пару минут борьбы все с той же ленью, Чимин, не слезая с кровати, спихивает покрывало в ноги и забирается под одеяло. Теперь Чимин благодарен Юнги не только за сытный ужин, но еще и за заправленную постель, потому что Чимин точно помнит, что изначально Юнги просто положил комплект на край кровати. Но, видимо, затем, пока Чимин наблюдал закат и постигал дзен, сам все устроил. Из-за этого даже сбегать никуда не хочется, но Чимин прекрасно понимает, что это просто вечер и усталость после таких нервов. И, несмотря на общее состояние, еще неизвестно, сможет ли он действительно заснуть. Он засыпает.

***

Чимин не сразу открывает глаза. Он чувствует себя достаточно выспавшимся, поэтому от чужих прикосновений к своим губам не дергается, а только прислушивается к ощущениям. Ему не надо понимать, где он и кто это может быть, потому что отдохнувший мозг без труда выстраивает воспоминания прошлого дня в ровную линию. Но лежать и ждать дальнейшего развития событий тоже не очень хочется, поэтому Чимин все же медленно приоткрывает один глаз, а за ним второй. — Что ты делаешь? — отчего-то шепчет. — Трогаю твои губы, очевидно же, — Юнги отвечает достаточно нагло, но руку убирает и усмехается. — Они у тебя всегда пухлые, но во сне совсем уж… Я вообще хотел не так безобидно, но потом вспомнил, какой ты пугливый и решил не лезть. Правильно? — А не так безобидно — это как? Чимин осторожно отодвигается и приподнимается, чтобы опереться на изголовье кровати. Юнги, не обращая внимание на тактичное отступление, придвигается ближе, удобнее усаживаясь на кровати и закатывая глаза. — Хуем по лицу поводить. Чимин, что за тупые вопросы? Хорошо, возможно, Чимин недостаточно выспался, потому что он не может сейчас сказать уверенно, шутят с ним или нет. Потому что если нет, то нужно очень быстро, желательно прямо сейчас оказаться как можно дальше. И не потому, что Чимин невинный цветочек, а потому, что кому угодно говорить подобное ни с того ни сего максимально странно и попахивает маньячеством. Чимин не знает, как лучше себя повести, поэтому просто смотрит на Юнги, тот смотрит в ответ. Это продолжается достаточно долго, а потом Юнги поднимает руки: — Окей, сдаюсь. Ничего подобного я не собирался делать. А о том, что уже сделал, кажется, очень сильно пожалею… Юнги скатывается с кровати и быстро идет к двери, но, не доходя пару шагов, оборачивается и окидывает Чимина еще одним внимательным взглядом. Фыркает и страдальчески тянет: — И нахуй ты мне такой милый… Дверь за Юнги захлопывается, а Чимин продолжает сидеть, нервно наминая пальцами край одеяла. Это чего ему сейчас делать? Бежать по привычке истерить или, наоборот, успокоиться? С такими атаками на неустойчивую психику вообще можно оставаться спокойным? Чимин как-то сомневается. Сомневается минут десять, а потом все же осторожно сползает с кровати и буквально на носочках крадется в ванную.

***

Чимин пытается осознать: ему здесь безопасно или нет. Юнги безопасным не выглядит, часть его действий тоже. Но другая часть вполне себе комфортит Чимина. А еще та сторона Юнги, которая пугает, тоже комфортит на самом деле. У Чимина был план. Поступить, закончить, устроиться на работу, устроить свою жизнь. План поломался в самом начале, и если быть честным с самим собой, то Чимин, как отравленный таракан, сразу перевернулся на спину. Сначала еще, конечно, лапками подрыгал, но потом совсем отчаялся. Чимин сдался. Юнги на то, что Чимин сдался, плевать. Юнги достаточно грубо взял за шкирку, как трусливого щеночка, встряхнул и поставил на все четыре лапы. И Чимин может поскулить, может потявкать, может даже боязливо поджать хвост и смотреть несчастными, напуганными глазами, но… Чимин, вернувшийся после умывания в комнату, перестает теребить замок на чемодане и просто сползает на пол. Обнимает этот самый чемодан и еле слышно подвывает. Его план поломался, и Чимин не понимает, что делать дальше. Он всегда считал себя очень собранным, дальновидным и строящим жизнь в перспективе. Но оказалось, что эти перспективы не больше, чем черновой макет будущего здания. Черновой макет архитектора-недоучки, и при крушении одной колонны рухнуло все остальное. Чимин не знает, как это починить. Не знает, как начать заново или склеить имеющееся. Он хочет бросить, утонуть в отчаянии, вернуться в крепкий дом родителей, под опеку и заботу, и просто спрятаться. Да — на время, да — чтобы зализать раны, да — для построения плана. Но суть не меняется. Чимин не умеет переступать через препятствия. Он может только отступить и набраться сил. Отступить и найти обходной путь. И Чимин не может разобраться, нравится ли ему, что Юнги не позволяет убегать, или нет. Вранье, Чимин знает, что ему это не нравится. Он, скорее, не может с точностью утверждать, станет ли это благом. Однако, в любом из этих случаев Чимин восхищен, что Юнги так умеет в принципе. Не пугается, не прячется и Чимину не дает. Надо бы с этим примириться. Потому что кажется заманчивым. Настолько заманчивым, что Чимин шмыгает носом и хочет рискнуть, пусть даже риск как само явление пугает ужасно. — Я думал, придется снова тебя ловить. Чимин слабо улыбается и настороженно проходит в кухню. — Я решил, что у тебя больше шансов поймать, чем у меня убежать и… вот я здесь, — Чимин садится на стул и еще раз улыбается. Юнги присвистывает и в пару шагов оказывается рядом. Слегка зажимает щеки ладонями и восторженно-смешливо выдает: — Вау, оно умеет говорить! Чимин чувствует легкость, чувствует спокойствие. Ему хочется даже закатить глаза, но при этом он все равно боится. Поэтому позволяет себе лишь фыркнуть, и то, получается как что-то вопросительное, а не сердитое. — Если ты всегда будешь таким, я умру от умиления, — Юнги произносит как факт уже без смеха, скорее, с какой-то добротой? Чимин не уверен, ему просто становится еще спокойнее и приятнее, когда Юнги осторожно поглаживает его щеки подушечками пальцев. Чимину хочется получить больше контакта, поэтому он подается вперед и, прервав эти прикосновения, инициирует новые. Утыкается носом в плечо, несмело обнимает за шею и стоит истуканом, потому что все еще хочется, но такая порывистость может быть воспринята неверно. — Не знал, что воробушки бывают такими ласковыми, или у тебя какой-то кошачий вид воробушка? — спрашивает Юнги через пару мгновений, ненавязчиво обнимая за талию. — Ласковыми могут быть только котики? — Нет, но только котики умеют мурчать. Помурчишь? Чимин слышит в голосе Юнги нечто… опасное? Потому что это звучит как заигрывание, как какое-то предложение, и это предложение Чимину не нравится. Становится некомфортно, и подкатывает сожаление. Чимину не стоило. Вот во что превращается порывистость. — Ладно, расслабься. Чирикать начал, уже ладушки, — Юнги сам размыкает объятия и отходит к холодильнику. — Хочешь омлет со свежевыжатым соком на завтрак? Сока, правда, нет, зато где-то лежит фруктовый чай. Чимин за неимением чужих рук обнимает сам себя и неуверенно жмет плечами. — Да, наверное. Можно и обычный чай. — Хорошо, тогда включи пока чайник. Юнги лезет в холодильник за яйцами и молоком, а Чимин, следуя указаниям, щелкает кнопочкой. Интересно, как долго Юнги сможет разряжать обстановку без особых потерь?

***

Три недели. Юнги разряжает обстановку на протяжении трех недель, и этого хватает, чтобы Чимин замурчал. Это не то грудное мурчание, как у кошаков, потому что Чимин все же человек, но что-то похожее. А происходит это по одной простой причине… Может, не по одной. Юнги посещает университет ежедневно. Держит свое обещание и не пропускает ни одной пары. Оказывается, если Юнги не дуркует, не спит и не играется на занятиях, может сойти за весьма начитанного и внимательного студента. Он даже лекции периодами записывает и, о боже, как-то разжевывает Чимину тему по теории вероятности, в которую Чимин не то чтобы не въехал, даже заползти не смог. Это достойно восхищения. Правда. Если бы Чимин был немного раскрепощеннее и свободнее в действиях, он бы потек. Как все эти девочки при виде своих кумиров. Но Чимин для этого слишком замкнут и ограничен собственными убеждениями, поэтому он тихонько умирает. Иногда не тихонько, особенно когда понимает, что вот она эта яркая влюбленность. Еще, в мурчании Чимина виновато общество. А точнее, его отсутствие. У Чимина есть родители где-то там далеко и есть Юнги вот здесь близко. Помимо Юнги, Чимину не к кому идти, не с кем поговорить, не с кем утолить тактильный голод. Так что все внимание Чимина и вся нужда получить внимание в ответ достаются Юнги. Это называется «счастье»? Ну вот это ощущение переполняющей радости, которое может разорвать на части, если его не выпустить наружу? Состояние полного комфорта, уюта и понимания, что все хорошо. Что жизнь прекрасна, мир прекрасен, люди прекрасны, а один вышеупомянутый Юнги вообще великолепен? Чимин на самом деле не знает, как так получилось. И почему так быстро. Потому что Чимин все еще местами здравомыслящий и что-то там было про перспективу… Точно что-то было, но сейчас Чимин, сделав перерыв в написании доклада, забирается к Юнги на кровать, подползает ему под бок и решает поделиться своим аналогом мурканья от того, как ему сразу полегчало и усталость начала сходить на нет. — Хочешь покушать? — Нет, сначала нужно доделать… Я полежу минуточек пять, хорошо? — Меня забавляет, что ты всегда спрашиваешь моего согласия, хотя по сути выбора у меня нет. — Почему? Если ты против, я же… — Вот именно. Ты же посмотришь на меня самым печальным, самым несчастным, самым обиженным взглядом и очень медленно, прям ну о-о-очень медленно, постоянно оглядываясь, пойдешь в свою комнату. Так что у меня нет выбора. У меня его, кажется, нет с того дня, как я тебя впервые увидел. Чимин прижимается ближе, утыкается в шею Юнги, потирается носом и тихонечко пищит. То, что говорит Юнги, подпадает под категорию слащавого пикапа, но, черт возьми, Чимину это безумно нравится. Это звучит так уверенно, что кажется правдой. Чимин представляет себя героем мелодрам и видит все со стороны. Вот он заходит в аудиторию, такой тихий и подавленный, так неловко плюхается на колени Юнги, а тот вместо того, чтобы спихнуть или еще как-то навредить, смотрит сначала удивленно, а потом появляются эти звездочки в глазах и… Никто не может винить Чимина в излишней сопливости, кроме него самого. А он иногда это делает. Очень редко. Почти никогда. Юнги негромко смеется и поглаживает по спине. — Само очарование. Почитать тебе? Чимин угукает и затихает. Он раньше представить не мог, что Юнги любит читать. И уж точно не думал, что Юнги может делать это вслух. Такое времяпровождение стало приятным открытием. Чимин, правда, никогда не концентрируется на том, о чем Юнги читает, скорее, позволяет себя убаюкать спокойным голосом. Юнги любит литературу наполненную философией и жизненным смыслом. Для Чимина это сложно и грузно. Юнги говорит, что так расслабляется. Чимин не совсем понимает, как это возможно, хоть Юнги и объяснял, что просто получает информацию и никогда не пытается ее осмыслить, не принимает ее глубоко, не примеряет на себя. Для него это не больше, чем беседа за чашечкой чая, где он выступает немым слушателем. Чимин так не умеет, и это еще один повод для восхищения. — Чимини, я пойду приготовлю ужин, а ты заканчивай, ладно? Юнги слегка треплет Чимина по волосам, потом целует в макушку и ждет, пока Чимин проморгается и сбросит остатки дремы. Чтение Юнги практически всегда так заканчивается, но это обоих устраивает. Чимин глубоко вдыхает, потом неспешно садится и потягивается, тут же чувствуя едва ощутимую щекотку на оголившейся из-за поднятых рук пояснице. Чимин немного недовольно бурчит и откидывается назад, пытаясь завалить обратно, но чувствует преграду из рук Юнги. — Не-а. Даже не пытайся. Уже много времени. Потом засидишься до полуночи, а утром будешь умирать. Я на это смотреть отказываюсь. Чимин жалобно стонет, но все-таки подается вперед, неуклюже вставая на четвереньки, и ползет к краю кровати. Он слишком расслабился и разнежился, чтобы теперь легко встать и кинуться навстречу докладу. Чимин на эту встречу идти вообще не хочет, но Юнги заставляет. Он намного быстрее оказывается на полу и, обогнув кровать, просто берет Чимина поперек тела, поднимает и ставит на пол. — Ты знаешь, я готовлю вкусно и быстро. Пока все не доделаешь, кормить не буду. Понял? Чимин хнычет и обиженно дует губы, получает в эти губы короткий чмок и сразу перестает лениться. Юнги прекрасно знает о такой волшебной кнопочке и изредка ей пользуется. Да, так уж вышло, что, несмотря на все восхищение, умиление и умирание, Чимин не может переступить тонкую грань «чуть больше, чем друзья». И наверное, это неправильно. Юнги четко дал понять, что Чимин ему нравится. Нравится не просто как человек, нравится как парень со всеми вытекающими. Чимин эту симпатию принял и вроде отвечает тем же, но… Он не может. Это даже не страх, это просто какой-то барьер, который Чимин не в силах преодолеть. Объятия под этот внутренний запрет не подпадают. Множественные касания практически по всему телу тоже. Есть только три красных зоны: губы, пах и попа. Притом губы исключительно Чимина. Потому что если Юнги прижимается своими куда угодно, кроме запретных мест, Чимин не вляпывается в вечный внутренний конфликт и обходится без стресса. Это, наверное, странно. Даже более чем. Потому что Чимин позволяет целовать себя в шею. Гладить бедра. Не против забравшихся под рубашку рук. И он понимает, что все это тоже достаточно интимно, знает, что это будоражит, заставляет суетиться от ярких ощущений или, наоборот, плавит и превращает в мягонькую безвольную субстанцию. Чимин же не ребенок религиозных фанатиков, где дрочка — это грех. Нет. Он просто… не может. Не может, и все. И Чимин безумно рад, что его такого несуразного Юнги не торопит, что не давит, как мог бы давить. Он иногда подначивает, но, видя, как Чимин тут же схлопывается пугливой раковиной, отступает, и это единственное, что заставляет его отступать. Чимин Юнги безмерно благодарен.