Карты, деньги... и Чимини

Чимин обожает май: все зеленое, цветет, пахнет и, хоть днем температура поднимается достаточно высоко, вечерами все еще прохладно. Вечерами Чимин может спрятаться в один из своих свитеров и устроиться на террасе. Еще он может повязывать их на плечи, возвращаясь домой с универа. Как, например, сегодня. Будь неладна эта история. После мистера Кима этот предмет стал проклят, не иначе. Потому что не успел Чимин набрать и половины баллов из утерянных, их группу огорошили новостью, что преподаватель заболел. Заболел сильно, загремел в больницу, потому последние пары отменяются. А как дальше дело пойдет, пока неизвестно. Хотя Чимин предполагает, что дальше будет замена. Год подходит к концу, ему нужно все исправить, чтобы уйти на отдых спокойным. Так что ждать Юнги Чимин не стал. У него парочка докладов в загашнике, о которых он договорился, чтобы добрать недостающее. Погода прекрасная, солнечная, но ветер прохладный, обдувает лицо и заставляет улыбаться. Радостное настроение Чимина не пошатнуло даже то, что автобус в обеденное время оказался слишком заполнен. Главное, что до дома он добрался все равно быстро и без происшествий. В холодильнике ждет заказанная еще вчера курочка, острый соус и несколько десятков минут на отдых перед ломанием зубов о гранит науки. Чимин вбивает код на электронном замке уже по привычке, нажимает ручку, наваливается на дверь, это настолько автоматически происходит, что Чимин, бросая рюкзак в угол и наступая на задники кед, даже не сразу понимает: что-то не так. Настолько не так, что из кладовой в коридоре вывален весь хлам, все двери в комнаты нараспашку и слышен шум из спальни Юнги. Чимин так и замирает на месте, пытаясь осознать — это ограбление? Прям настоящее, когда квартира вверх дном, а самое лучшее, что можно сделать, — это оказаться сейчас как можно дальше? У Чимина еще две пары… должно было быть, он вернулся бы только через три с лишним часа, чтобы застать пустую квартиру в беспорядке. Но история воистину проклятый предмет, потому что Чимин не успевает даже задник пяткой примять, не тратя время на обувание, чтобы выскочить в подъезд, как из одной комнаты выныривает мужчина и, сощурившись, ухмыляется. У Чимина мурашки от затылка и вниз сплошным потоком. Он немножко умирает, только не так радостно, как с Юнги, и, теряя вдруг координацию, отшатывается, ударяется лопатками о закрытую дверь и смотрит широко открытыми глазами, боясь даже моргнуть. — Кто там? — звучит второй голос из спальни. Чимин позволяет себе моргнуть, потому что мужчина оборачивает назад и кричит через плечо: — Мальчишка его, походу? Че с ним делать? И Чимин уже заранее знает, что прозвучит что-то страшное, но не звучит пока ничего. А после из комнаты выходит еще один, выше и плечистее предыдущего. Чимин понимает, что он ему макушкой до подбородка достанет — и то, только в прыжке. Так что судорожно размышляет, как убраться отсюда быстрее и есть ли такая возможность. А вдруг у этих оружие есть, а вдруг они какие-то отбитые головорезы. Не похожи, правда. Тот, что первый, в обычной одежде: светлые джинсы, водолазка бежевая, второй вообще в брюках и белоснежной рубашке в них заправленной. Неправильные грабители какие-то. Но их вид дело десятое. Бдительность терять не стоит. — Ты как-то рано. Чимин смотрит на того что пошире, у него голос низкий, так что становится страшнее. Чимин голову в плечи втягивает и тихонько мямлит: — Пары отменили… Но я могу уйти. Сейчас. Пожалуйста? — Ага, на кухню давай. И не мешайся. — Ну, че встал, быстрее, — поторапливает тот, что в джинсах. И Чимин, тупо глазами до этого хлопающий, выскакивает из кед со скоростью света и семенит в сторону кухни. За ним наблюдают с минуту, наверное. А потом — снова шум в комнате и раздраженные ругательства. Чимин поглядывает в пустой коридор, на заветную дверь и думает: если сейчас ломануться, успеет? А если преследовать начнут? А если с лестницы столкнут? Чимин стягивает с плеч свитер и, обняв его, прижимает к груди. Теребит мягкую ткань и кусает губы нервно. Прислушивается. Все звуки из комнаты, поблизости ни одного. В кармане телефон, и Чимин, решившись, осторожно его достает. — Юнги… Чимин, прижав телефон к уху, подносит свитер к лицу, прикрывает рот с динамиком, чтобы ничего лишнего за пределы не вырвалось. — Тут нас… грабят. — В смысле? — Я… — Чимин пытается подавить судорожный вздох, потому замолкает на мгновение. — Квартира перевернута, все валяется. И двое мужчин еще. Сказали на кухне сидеть, я сижу. Они в твоей спальне что-то ищут. Там сейф есть, да? Ты мог бы… мог бы сказать, где он, чтобы они ушли? — Да блядь, пиздец! Это все, что слышит Чимин, а потом звонок обрывается. Чимин отрывает телефон от уха, тупо смотрит в экран и пытается понять, что с этим дальше делать. — Нажаловался уже, да? Чимин вздрагивает всем телом и переводит взгляд. С коридора на него смотрят явно недовольно, а потом рукой машут. — Сейчас Юнги прилетит, давай сворачиваться. Я этот погром убирать не собираюсь. — Сам уберет! Чимин не понимает, что происходит. Радуется, что его не прибили за такую подставу и сидит еще тише прошлого, следя, как сменяются минуты.

***

Пятнадцать. Ровно. Чимин надеется, что Юнги по дороге никого не сбил, несясь явно на запрещенной скорости. Надеется, но даже если сбил, Чимин все равно слишком рад, чтобы переживать. Как только входная дверь распахивается, он тут же подрывается, но замирает при виде указывающего на него пальца. — Сиди на месте, — спокойно, но уверенно Чимину. А потом громкое и злое в сторону спальни: — Джун, ебаный ты идиот, какого хуя?! Хосок, куда? Вы, конченые, сами убирать все будете, ясно? — Ну вот я говорил. Чимин, все еще обнимаясь со свитером, абсолютно точно ничего не понимает. Тот, что в джинсах, Хосок, видимо, раздраженно поправляет волосы и, заходя на кухню, садится напротив Чимина. — Расслабься, дела семейные. — Ага. Чимин также ничего не понимает, поэтому тупо кивает. А после наблюдает, как Юнги, не потрудившись разуться, переступает через брошенный посреди коридора пылесос и скрывается за углом. А следом снова мат, пререкания на повышенных тонах и кокаин… наркотики? Чимин думает, что он ослышался, но после второго и третьего раза понимает, что нет. Юнги в очередной раз спрашивают: «Где он?», и Чимину становится нехорошо. Он даже бояться особо перестает, и непонимание теперь не помеха. Он встает и идет в комнату, игнорируя окрики Хосока. — Какие наркотики? Спрашивает тут же, как только оказывается на входе в спальню. — Которые вы, блядь, употребляете и гробите свою жизнь! Чимин будто ощущает презрение, с которым это было сказано, и просто… — Я? Я ничего не… — Да ты себя видел вообще? Худой, бледный, трясешься. Доза нужна, а мы обломали? — Вообще-то, конец года, — сообщает Чимин, даже забыв про страх. Он слишком в шоке, чтобы заикаться и переживать. — И что? — Сессия скоро, так-то. Заданий много, времени мало. Логично, что я не тяну на какого-то айдола. Чимин хамит. Хамит, возможно, впервые в своей жизни, потому что он хороший мальчик. Всегда им был, всегда им будет. Никаких сигарет, никакого пьянства и, боже упаси, никаких веществ! Это табу! У Чимина слишком много целей и стремлений, чтобы поставить на себе крест таким вот образом. Чимин знает, что бывает с наркоманами, их даже людьми назвать язык не повернется. Чимин, конечно, тоже тот еще мечтатель и зачастую живет сказками, но эти сказки на реальных событиях основаны. Они не навеяны маревом наркотического опьянения, они не разрушают психику и тело. Чимин в них не теряет самого себя, не разлагается морально и физически. Чимин, если решит с собой покончить, сделает это быстро, не станет мучать и измываться, он себя любит. И эта любовь пусть порой забывается, пусть угасает временно, но она с Чимином до конца. Она с ним с того самого осознания, с того принятия себя и своих предпочтений. У Чимина светлое будущее впереди обязательно и одно сплошное счастье. Так что нет. Обвинения беспочвенны. Они идут вразрез со всеми устоями, они идут вразрез с самим Чимином. — А, так это за тебя Юнги просил? Че ж тебя с университета тогда выгнали? Раз ты учебой так горишь? — Меня и не выгоняли, я сам документы забрал. И обратно не просился, так что не надо меня этим уязвлять, — Чимин говорит обиженно-обвиняюще, а после поворачивается к Юнги. — И что вообще происходит?! Ты что… Ты употребляешь что-то? Господи… И Чимин, наверное, впервые так сильно радуется, что Юнги выполнил обещание. Что открыл счет и что Чимин может доучиться спокойно. Да еще и год к концу подходит. Чимин может найти на лето подработку, может побежать подавать заявку на место в общежитии и может справиться со всем сам. И эта цепочка сейчас настолько явна и настолько цельна, что Чимин, наверное, уже и ответа на вопрос не ждет. Но ему отвечают: — Нет. — Тогда почему…? Зачем это все? Что они здесь искали, за что обвиняют? Не может же просто так, Юнги? Хорошо, минутка уверенности прошла, и Чимин чувствует, как его накрывает. Но накрывает по-особенному. Чимину не хочется прятаться, не хочется бежать, Чимину нужно знать. Ему интересно, какого черта?! И это важно. Чимин уверен, что наркотики рушат жизни, а Юнги вроде Чимина восстанавливал. По кусочкам, день за днем, и все для чего? Чтобы вот так закончить? — Воробушек, иди подожди на кухне. — Нет. — Да вашу мать… Юнги как-то нервно взмахивает руками и жмурится на секунду, тянет воздух шумно, так же шумно выпускает. — Намджун, здесь нет ничего, свали нахрен. — Я знаю твои «нет ничего», каждую весну обострения. Юнги, это не шутки! — Да блядь, нет никаких обострений! Каждую весну они здесь были, потому что ты их приходил искать. Шутка, ясно? Ты так бесишься, что штаны дымятся, я угорал. А теперь свали! Пиздец, ты реально идиот при всей своей гениальности! — Юнги. — Джун, серьезно… Я не в настроении. — А я не в настроении выкупать тебя. Хочешь загреметь на пару десятков лет? — Я уже давно в состоянии сам за себя платить. — Юнги, ты вообще понимаешь… — А ты вообще понимаешь, что мне больше не пятнадцать? Ты в курсе, что я больше не таскаю по улицам по тридцать грамм? Джун, очнись. — И сколько теперь таскаешь? Сразу по килограмму? — Я давно уже ничего никуда не таскаю. Все, что ты знаешь, это даже не вершина айсберга, это мираж. Тебе ясно? Так что попрошу тебя съебаться, у меня впереди мозговыносящие чириканье и разбор полетов. Чимин закрывает лицо руками, потому что это феерический пиздец. Потому что настолько абсурдно, что даже мама со своими наказаниями отходит на второй план. Юнги не пятнадцать, это да. А что было в пятнадцать? Он распространял? Еще лучше. Разносил заразу по миру. Сам теперь в шоколаде, а что с остальными? Живы? На свободе? В порядке? Что происходит вообще? — Я хочу уйти. Чимин сообщает стойко, потому что знает Юнги. А точнее, наоборот — не знает вовсе. Юнги хороший, так думал Чимин, но правда ли это? А может, он был хороший до поры до времени? А если он сейчас, как в аэропорту? Что тогда? — Подожди на кухне. — Я хочу уйти! И Чимин, наверное, зря так, потому что он видит, что Юнги на взводе, что нервный до ужаса. Чимин его таким еще не видел ни разу, и если сейчас рванет, не зацепит ли? Не разнесет ошметками по комнате? — Воробушек… Блядь… Окей. Сука. Юнги лезет в карман и достает кошелек, вынимает карту и протягивает. — Сними номер где-нибудь. Только нормальный! В хорошей гостинице! И возьми вещи, рюкзак не забудь. Ноут тоже можешь захватить и телефон. Чимин, и ради всего святого, телефон не отключай. Чимин наблюдает за сменой эмоций, за злостью, погрязшей в волнении, и мнется с пару секунд, затем кивает и забирает карту. Плюет на вещи, потому что они комом по комнате валяются, не найдешь ничего. Ноут только, сиротливо лежащий на тумбочке, прихватывает и подцепляет рюкзак на выходе за лямку. Чимин не выключает телефон, как Юнги и просил, просто ставит на беззвучный и закидывает куда подальше, чтобы не попадался на глаза. Номер он снимает на трое суток, чтобы успокоиться как следует, и отель выбирает действительно хороший. Чтобы не случилось ничего, чтобы никаких форс-мажоров и чтобы конфиденциальность. Чтобы Юнги когда пришел, ему отворот-поворот дали и к Чимину не пустили ни при каких обстоятельствах, потому что Чимин знает: он придет. И спустя столько времени Чимин вдруг снова боится.

***

Как хорошо, что беззвучный режим будильник никак не затрагивает. Как же плохо, что проблема заключается не в этом. Чимин просыпается и ясно понимает, что сейчас не утро. Ну, может, утро, но точно не раннее. Мобильник валяется… где-то, и Чимин вспоминает, что еще вчера днем, по возвращению домой, процент зарядки был ниже половины. И возможно, он печально пиликал, закинутый в дальний угол, и молил о помощи, но молил абсолютно беззвучно, так что не был услышан. Прекрасно. Но это все еще не самая большая проблема. Чимину интересно, за что он платит деньги? Нет, серьезно. Трое суток. Он заплатил внушительную сумму, у какой-нибудь тетушки он мог бы жить на это месяц! Но Чимин пришел сюда. Чимин ясно выразился на ресепшене, что если будут спрашивать, Чимина здесь нет. Просто нет. Не надо звонить в номер и уточнять. Полная анонимность и защищенность. Чимин полагался на это, он уповал на это! Он прекрасно знал, что Юнги придет. Оплачивая его картой, он осознавал, что Юнги будет в курсе, где Чимин. Но, окей, действовать в обход не про Чимина. Снимать деньги в банкомате одной части города, чтобы потом заплатить наличкой в другой… Нет, это же не боевик какой с погонями и перестрелкой. Чимин просто ставил на закон и, судя по всему, зря. Начиная ворочаться и перебирать ногами под одеялом в попытке распутать обмотавшие полы халата, Чимин параллельно отпихивает то, что навалилось сзади. И это точно не одеяло. Чимину даже оборачиваться не нужно, чтобы знать. И это рождает в нем раздражение. Раздражение настолько сильное, что оно перетекает в злость, а может, в ярость. Потому что только она подвластна заставить его в гостиничном халате и тапочках топать по коридору к лифту, а потом, плюясь во всех ядом, писать петицию в жалобной книге. И ах да: — Позовите администратора! У Чимина со вчерашнего дня полный сдвиг в поведении. То хамит, то ругается. Это ужасно неправильно, но раньше Чимин справлялся с эмоциями через слезы и истерики, но плакать больше некому. Утешать тоже, поэтому Чимин злится и психует иначе. На все отрицания со стороны персонала Чимин грозится вызвать полицию, чтобы посмотрели камеры. А вообще, знаете что? — Да я вас засужу! В номер Чимин возвращается с ожиданием завтрака в качестве извинения и семидесяти процентов оплаты на карту, которую он внес. Здорово бы было все сто обратно получить, но да ладно, в конце концов Чимин не знает, как Юнги сюда попал. Через стойку регистрации или окольными путями. Хотя, если не через нее, как бы он узнал номер? Никак. Значит, можно было бы и дальше ругаться. Ладно. Чимин чувствует, что пар спустил, из ушей не валит и крышечка не тарахтит. Достаточно. — Куда бегал? Чимин игнорирует вопрос и идет прямиком в душ. Пар он, конечно, выпустил, но остыть тоже не помешает. — Я тебе там вещи прихватил и белье. Сумка около кровати валяется. Траекторию движения приходится менять. Халат — это хорошо, но домашние вещи лучше. А чистые трусы вообще блеск, Чимину вчера пришлось остаться в несвежих. — Спасибо. Все же произносит негромко, потому что есть за что, и спешит закрыться в душе.

***

— Ты расскажешь мне, чем занимаешься? При помощи контрастного душа Чимин смирился со своей судьбой и с прогулом университета тоже. Последнее принять оказалось сложнее, но он справился. Еще и завтрак подоспел. Чимин снова почувствовал себя некой принцессой, и ему полегчало. — Не думаю, что тебя это должно касаться даже краешком. — Значит, ты все-таки… — Чимин. Юнги одним тоном пытается перекрыть, пытается показать, что не нужно и не стоит, но Чимин достаточно оставался в неведении, чтобы сделать вид, мол, ничего не заметил. — И все-таки… — Хорошо. Давай сойдемся на том, что у меня бизнес? Я что-то покупаю, что-то продаю. Этого достаточно, да? — Нет. Если это незаконно. Юнги, ты вообще понимаешь… что ты делаешь? — Вполне. А вот ты, кажется, нет. Чимин теребит занавеску и смотрит в окно. Валяться сейчас с Юнги на кровати он не хочет. Ему кажется, что это не тот разговор, когда стоит находиться близко. — Ты убиваешь людей. — Абсолютно точно нет. — Косвенно да. — Воробушек, если бы птички не прилетали в скворечники, туда насыпали бы зерно? — А если бы туда не насыпали, птички бы не прилетали. — Чимини, спрос всегда рождает предложение, никогда наоборот. Вот ты, например, обходишься без этого, верно? — Конечно! Юнги! — И я тебе никогда ничего не предлагал, так ведь? — А если бы я проявил интерес, предложил бы? А если я попрошу прямо сейчас? — Не попросишь. Я редко так сильно ошибаюсь. Чимин качает головой. Он не может поверить в то, что происходит. Юнги, конечно, взбалмошный и немного агрессивный, может выкинуть что-то из ряда вон, но это… Это же все от характера. Это не могло быть чем-то серьезным. Чимин не понимает. — А твой брат? — Намджун управляет компанией отца, там все прозрачно. — А ты почему не с ним? Как ты вообще… связался со всем этим? — Чимин. — Юнги! — Хочешь исповедь? — Хочу понять, как мог так ошибиться. — Воробушек, ну это не просто горстка, ты прям с трактора заехал… — Угу, могу еще и утрамбовать. — И памятника не поставишь? — А ты заслужил? — Чимина… — Что? — Иди ко мне, будем разговоры разговаривать. И Чимин, помявшись, идет. Неуверенно на кровать забирается и еще неувереннее на Юнги. Там, в отдалении, было проще. А теперь в разы сложнее. Чимин просто знает, чем это кончится. Чимин предвидит, что бы Юнги ни сказал. И пережить на расстоянии далось бы легче, а теперь как-то туго. Теперь оказавшись в руках Юнги, придется приложить немало усилий, чтобы из них снова выскользнуть.

***

— Помнишь, я как-то говорил, что мамин ребенок? — Ага. — Это чистейшая правда. Я бы, возможно, им и остался. Стал бы похож на тебя. Без истерик и поломанной психики, правда… Я имею в виду, таким замечательным мальчиком с хорошими отметками и верой в светлое будущее. Но мои родители погибли. Поехали отдыхать, и неожиданно цунами. Они были тогда на берегу, я звонил маме буквально за полчаса до этого, и они собирались выходить из отеля. Тела так и не нашли, но тогда многих не досчитались. Может, в океан смыло, а может, нет. Не знаю… Мы с Джуном там должны были быть, вообще-то. Но Джун умудрился завалить экономику. Представляешь? Будущий наследник корпорации! Отец ему таких пиздюлин навставлял и дома оставил, а я… Хер знает, что мне тогда в башку стукнуло. Я, вообще-то, с ними любил отдыхать. Но Джуна оставили одного. И целый дом впридачу! Развлекайся не хочу, какое это наказание? Так что я поднял шум и под предлогом того, что буду следить за старшим и планомерно на него стучать, тоже остался. Я потом долго думал, что та единственная вечеринка в первый же день их отъезда этого не стоила. — Зато ты жив. Юнги фыркает и закатывает глаза. Обнимает Чимина крепче и прижимает к груди. — Сейчас-то да. Я это понимаю и даже рад, но в пятнадцать мне так не казалось. Наша мама была хорошей. Даже слишком. Несмотря на достаток, знаешь… Она всегда оставалась какой-то домашней и любящей. Обычной мамой без всякого лоска. Я обожал ее, Чимина, больше всего на свете. И для меня потерять их было слишком. Да, я был уже не маленький, мне не нужно было врать о том, что они теперь живут на звездочке и приглядывают. Но я не мог просто пережить. И причиной, по которой я сунулся туда, куда соваться не стоит, стало одиночество. — Ты так сильно скучал по маме? — Я… да. Но дело не в этом. Джуну тогда уже исполнился двадцать один. И он поступил по взрослому, взял себя в руки и ответственность тоже взял. Принял управление компанией. Поначалу там, конечно, совет директоров решал, а Джун экономику пересдавал. Но в целом он втянулся быстро. Даже похороны сам организовал. И такой серьезный стал… А меня отдали родителям отца на попечение. Я их видел всего ничего. Знаешь… Никакой ссоры или давней обиды, просто как-то вышло, что общались мало. У них второй сын есть, разница с отцом у них огромная. Дядя младше Джуна на пару лет. Так что дедушка с бабушкой, подняв старшего, сконцентрировались на младшем, а после смерти моих родителей стали опекать его больше и как бы… Нашли в нем утешение? И мне казалось, что я остался один. Что скорблю один, что больно мне одному, а всем плевать. И я злился так сильно. Я почти ненавидел их. Начал отдаляться, потом творить херню. Забил на школу, забил на все. А потом мне предложили попробовать, и я согласился. Было здорово. Одно сплошное блаженство и легкость. Первый раз, второй, третий… А четвертого мне захотелось так сильно, что я испугался. Я ведь сразу осознавал, что делаю, но, как и все решил, что обойдется. А может, было срать… Но когда я почувствовал, что контролировать ситуацию перестаю, отказался. Но просто взять и уйти навсегда сложно, так что я просто поменял направление. Знаешь, с теми, у кого есть деньги, несколько иначе. Никаких подворотен и чернухи. Все быстро и четко. Но я понимал, чем мне это грозит. Эта схема работает, как часы, бесперебойно. Есть пешки и есть короли, у королей защита, а пешки не крупнее разменной монеты. Так что я прекрасно осознавал, что меня подставят рано или поздно. Кому-то платят за неприкосновенность, но этому кому-то надо закрывать план по раскрываемости. Но я чувствовал, что этот азарт, этот адреналин и никотин на закуску помогали мне справляться. Перекрывали зависимость. Меня, естественно, поймали. Джун отвалил кругленькую сумму, чтобы на меня даже дело не заводили. Потом второй раз, третий. Я понял, насколько могу быть безнаказанным, но не остановился. Знаешь, они все так волновались за меня, так переживали. И говорить пытались, и ругались. А я все продолжал. Продолжал, чтобы они страдали. Я гробил свою жизнь и наблюдал за реакцией. Я не останавливался, потому что она была. Именно такая, какая должна была быть после смерти родителей. Я мстил тем, кто не виноват, и становилось легче. Черт, прошло одиннадцать лет, а я до сих пор помню так ясно. Иногда кажется, что отголоски тех эмоций до сих пор остались. Чимину больно. Больно за Юнги и за тех, кто его окружал тогда. У Чимина родители, как оказалось, не сахар, но он не знает, как бы себя повел, потеряй он их навсегда. Особенно до грандиозной ссоры. Чимин бы, наверное, с ума сошел и все, с его-то способностями решать проблемы. Так что он сожалеет, но не знает, как выразить. Одиннадцать лет прошло ведь. Просто «сочувствую» не пойдет. Одиннадцать лет — это много. Одиннадцать лет… — Юнги, эм, а тебе сколько? — Двадцать шесть. Воробушек, ты же не думал, что мы ровесники? — Нет, но я… — Ты у меня такой ребеночек еще. И на самом деле да. Чимину всего девятнадцать, а судя по поведению, и того меньше. Чимин осознавал, что Юнги постарше будет, но думал, может, года два разницы или три максимум. А тут целых семь. Возможно, это сыграло роль. Потому Юнги все истерики Чимина пережил спокойно, играючи. Потому что взрослый, потому что состоявшийся. Правда, Чимин все равно не может принять то, в чем Юнги состоялся. При помощи чего это случилось. Потому что это все еще идет в разрез с устоями и с самим Чимином. — А ты не можешь прекратить? Заняться чем-то нормальным? Хорошим? — Чимини, мы не будем говорить на эту тему. — Ты не можешь или не хочешь? — Я просто не стану. Чимин принимает ответ, но не принимает все, что к нему прилагается. Юнги тоже такого принять не может. Юнги говорит, что Чимину лезть в это нельзя. Что пусть пешки погибают первыми, до королей рано или поздно тоже могут добраться, и что в этом случае, королева должна оставаться в стороне. Чтобы не затронуло и не зацепило. А Чимину мало этого. Мало того, что он спасется при случае крушения, он вообще на этот Титаник садиться не хочет. Не важно, какие каюты, на каком ярусе и с каким видом. Чимин остается на суше, он и Юнги бы с собой оставил, но тот не просто одной ногой уже на трапе, он давным давно на судне. Обустроился с комфортом и при столкновении с айсбергом уйдет на дно без пререканий. И зачем оно Чимину? Чтобы страдать потом в одиночестве? Он на такое не согласен, он на это не подписывался. Так что говорят они еще недолго, потом столько же молчат, и Юнги уходит. Он все понимает, Чимин понимает тоже. Никто друг друга не уговаривает, остаться не просит, остановить не пробует. Юнги уходит, Чимин остается, и так, наверное, правильно. Сказки ведь не всегда хорошо кончаются, а у Андерсена они и начинались не особо радостно. Чимин не как Роза, Чимин как русалочка. Хотя какая разница, они обе остались без принцев.