Пособие по самосожжению

Это был полнейший пиздец. Тот самый, который накалялся с каждой минутой, секундой, мгновением, с пологой местности бросался в кромешную бездну с одного прыжка. «С осознанием. Ты проебался», подытожил мир, и этот факт уже априори — фатальная ошибка, фиаско, абсолютное поражение без возможности капитулировать. И, что самое страшное, мир был прав. Другого объяснения, почему это вообще происходит, попросту не было. Видимо, егермейстер всё еще бил по мозгам, иначе не объяснишь. Они шли домой, не пробыв на улице и часа, что категорически разнилось с его планами. Там, в закрытом помещении, должно случится что-то непоправимое — Итан четко это чувствовал. Но Ник, видимо, ощущал с точностью наоборот. «Надо остановится», пронеслось где-то в сознании. «Прямо сейчас». — Не тормози, — бросил через плечо Торренс и ускорился. Прийти, запереться в комнате и вытряхнуть из головы весь этот мусор. Отличный план, проверенный годами и опытом. Далеко не в первый и не в последний раз. «Не в последний», повторяет Ник, сжимая челюсти, «точно не в последний». Росс соврёт, если скажет, что ему по-прежнему похуй. Потому что больше не весело, не смешно, и равнодушие тает под этими фактами, как гребанные ледники в Гренландии. Сучье глобальное потепление — эта метафора настолько хреновая, что Росс бы посмеялся, но уже и так достаточно дерьмово себя чувствует. Ведь выбор нужно делать так, словно они будут проживать этот миг бесконечность. А он и этого не умеет. Итану нужно сказать, что он догонит его позже. Нужно отлипнуть взглядом от пепельного затылка и заткнуть поток тупых ассоциаций в неисправной черепной коробке. И нужно наконец подумать не только о себе. Нужно посмотреть на чужую чистую, незапятнанную уродским таймером шею. Итан словно дрянная подводная лодка, которая никак не хочет всплывать. Торренс сидит внутри и медленно умирает от жажды и недостатка кислорода на дне океана. Скоро чёрная вода протечёт в кабину и поглотит костлявое тело, разрушит вместе с гниющим корпусом и стальными боками, поэтому он должен всплыть сию минуту и выпустить Ника на свежий воздух. Подводную лодку разберут на запчасти и выкинут на свалку, и это правильно. Так что давай, отпускай бледные руки, которые не держишь, разворачивайся и беги так быстро, как только сможешь, пока не выдохнешься и не подохнешь на разбитом асфальте. — Пришли, — буднично оповещает Ник, точным поворотом ключа открывает дверь и заходит в квартиру, но Итан видит рваность в его движениях. Он видит рваность везде — в чужом положении корпуса, в серых глазах, в своих мыслях. Мозг не поспевает за действиями. Он закрывает дверь (хотя надо бы выйти) и не может сформулировать ни слова. Просто хватает Ника за локоть на пороге его комнаты и думает. Что как же он не мог разобраться в себе раньше, какой же он идиот, раз не давал верную трактовку своему желанию быть рядом столько времени, что он эгоист, но сегодня поступит в духе ебучего альтруизма: отпустит острый локоть, развернется и уйдёт прямо сейчас. Чтобы никогда не вернуться. — Лицо вытри, придурок, — звучит мягко и оглушающе. Торренс вдруг болезненно улыбается, еле-еле приподнимая уголки рта, и тянется рукой к его мокрому лбу. В серых глазах мелькает глухая усталость, Росс на секунду замирает, впериваясь взглядом в улыбку, и дёргает локоть на себя. Прикончат ли Ника психоделические сны или пизданутый друг, живущий грёбанными импульсами, справится быстрее? Ответ очевиден. Давай, думает Итан, прижимаясь к чужому рту и остервенело целуя, отталкивай меня, бей в переносицу, подрывайся с места и хлопай дверью. Делай все эти нормальные вещи. Накрывает с грохотом и с головой. Ну же. У меня точно посыпалась черепица. Уходи, спасай свою необречённую жизнь, она полна новых возможностей. Сделай хоть что-нибудь. Бледная рука зарывается в мокрые волосы, сжатые зубы размыкаются и пропускают язык внутрь. Дальше думать не получается — мысли вырубает. Росс пролезает ладонью под куртку и тонкую толстовку. Его язык касается нёба, активно спихивая крышу с башни, и Ник просто отключает голову и рациональность. К черту, к черту, к черту всё. Горячие пальцы контрастом бегут по ребрам, и на этот раз его потряхивает, ошпаривает, и бьет током изнутри. Это безумие, красной строчкой несется в его сознании. Бесповоротное. Они с улицы, в сырой одежде, стоят на пороге его комнаты и задыхаются. В поцелуе, в эмоциях, в друг друге. Так и должно быть? Стальные бока прогибаются под толщей воды, в подводной лодке не осталось кислорода. Ник отстраняется, втягивает воздух и расфокусировано смотрит в мутную мглу чужих зрачков. Всё слишком резко, слишком неожиданно, это норма? Обычно люди катятся на дно по наклонной, а не летят сломя голову в пропасть с одного толчка. Ложь, стереотип, очередная выдумка. Он без понятия. — Ник. Торренс не успевает ответить, Итан не договаривает. Мироздание разрывает воображаемые границы, затылок не ударяется об стену лишь благодаря тому, что там россовская ладонь. Ник не замечает: он рывком притягивает Итана ближе и снимает с шеи мешающую зеркалку. Деревянные пальцы грозятся выпустить верёвку в любую секунду. С плеча снимают его собственную камеру, забирают скользящий в руке ремешок. Устройства приземляются с тихим стуком. Пол под их ногами стремительно обрастает новыми, такими ненужными сейчас вещами. Следом летит расстегнутая куртка. — Заткнись, — обрывает он собирающегося что-то сказать Росса. Нет, нет, только не слова. Они разобьют всю решимость, всю иллюзию, которой стремительно обрастает этот момент. Всё уже случилось. Не говори, пожалуйста, я никогда не отреставрирую эту стену. Ник подается вперед и снова целует — влажно, по-странному отчаянно и нетерпеливо. Горячие пальцы шарят под толстовкой, по спине, пояснице, он ощущает язык на деснах и тонет на периферии. Лодка пробивает дно. Чужие губы для Росса мягкие и податливые, как мастика. Торренс стаскивает с него куртку, стаскивает свитер и стаскивает что-то еще, но у Итана как будто мания: он разрывает поцелуй и припадает к белой шее. Чистой, девственно пустой, и покрывает яркими пятнами. Кожа горит контрастом, Ника натурально потряхивает и ведёт. Ключицы пачкаются, укусы-засосы пестрят бордовым и внезапно очень легко представить, что под ними тикает таймер. В ухо дышат. Дышат тихо и на грани стона, как раз в тот момент, когда он впивается в место под кадыком и до хруста зажимает тонкую талию. В голове звонко щелкает, толстовка трещит по швам и падает на одну из он-не-в-курсе-сколько-их-там поверхностей. Самоконтроль срывает в тартарары, пространство не определяется, Росс подхватывает костлявые ноги под коленями и вжимает его в стену. Черные пряди на затылке стягивают до синих отблесков перед глазами. Ник топит, топит, топит ладони в его волосах, больно кусается в ответ и напрягается всем телом, но не прекращает. — Не стой, — прозвучало хрипло и на выдохе. Голос подействовал, как вжатый спусковой крючок. Он дернул Торренса на себя, треугольные колени с готовностью обвили его пояс. Лопатки, плечи, пепельная солома, руки, бледные пальцы в чёрных патлах. Руки везде: у него фетиш, помешательство, вызывайте похоронное бюро, они не доживут до приезда скорой. Пространство смещается куда-то вниз, софа под Ником ощущается жестко и правильно, и это бесит, и это кстати неважно, поэтому Ник шипит и дёргается, задевая нависшего над ним Итана пяткой и пытаясь стянуть носком чужие осточертевшие штаны. Собственные джинсы уже оголяют тазовую косточку и Росс кусает ее почти до крови. Пиздец. С тумбочки летит и разбивается задетая кружка, когда Росс приподнимается и скидывает с них обоих лишнюю ткань. Торренс даже не слышит. Он вообще ничего не слышит, кроме чужого низкого дыхания и своего опешившего сердца. Существо разрывается сотнями голосов, работая на износ и истерично бросаясь на стены. Под коленом мягко целуют и Ник чувствует, как стремительно тает прямо сейчас. Кожу покрывают синие отметки, Итан спускается поцелуями к щиколотке и царапает клыками хрупкую костяшку, удерживая за стопу. Торренс вздрагивает. Росс где-то внизу, между его ногами, а он запрокидывает голову и цепляется за темные пряди еще сильнее. Планеты не сходят с орбит, космос не воспламеняется, магнитные полюса не меняются местами, но почему-то внутри всё взрывается и сгорает. К губам снова припадают. На этот раз почти мимолетно, и ведут языком ровно по центру живота, как бы разрезая. Плоть с хлюпаньем вспарывается и Ник широко распахивает глаза, с ужасом давя ассоциации. Это всего лишь его воображение. Он тут же выдыхает, когда Росс кусает бледное бедро и на секунду отстраняется. Тело как неживое. — У нас нихуя нет, — с подрагивающими нотками проговаривает Торренс, имея в виду смазку. У них даже этого дурацкого крема для рук нет. Итан кивает и это так тупо, что Ника тянет рассмеяться. Это тоже будет тупо и вообще не в тему, но не смертельно, правда Итан где-то там сверху уже сплёвывает на пальцы и проникает одним внутрь, и смеяться уже не хочется, момент безграмотно упущен, все дела. Росс протягивает к нему ладонь, переплетая пальцы — глупо и до побеления, прихватывает зубами выпирающие ребра и дышит этим запахом, ощущая колющее возбуждение. Ник закусывает губу до крови и захлебывается в тандеме удовольствия и дискомфорта. Эмоции заливают органы, он тянется за поцелуем с терпким металлическим привкусом, опираясь на локти. Рот накрывается ртом и шквалом впечатлений, Итан добавляет второй и давит на узкие стенки, растягивая нутро. Торренс сжимается лишь инстинктивно. Здания рушатся, Ник проглатывает вязкую боль и стон, когда уже три пальца задевают какой-то там нерв, пока еще слишком расплывчато и ненамеренно. По члену проводят рукой и мажут губами у основания, отрываясь от поцелуя. Стены не отстроят. С языка срывается хриплый звук и Росса пробирает им изнутри. Возбуждение прорывает все клапаны и заседает в мозгу, белые круги перед глазами обрамляют чужое тяжело дышащее тело. Пот скатывается по острым скулам, Итан касается их почти восхищенно, приставляя член к худо-бедно растянутому отверстию и произносит, глядя в дымчатые по краям глаза: — Ник. Посмотри на меня. Ник заторможено переводит взгляд на его лицо, фокусирует зрение и отчаянно цепляется за берег. Черные омуты гипнотизируют и топят в кромешных объятиях. Две подводные лодки разлагаются на дне мертвого океана. Росс заправляет волосы-соломки за его ухо и толкается медленно и тягуче. Доходит до половины и замирает, наклоняясь к чужому лбу и оставляя синие отметины на бедрах. Торренс прокусывает губу, кажется, и снаружи, и изнутри. — Не надо, — он целует его в лоб. В нос, скулы, веки, брови. Везде. — Не зажимайся. Ник осторожно размыкает челюсти, высвобождая кровоточащую плоть. Красная жидкость течёт по подбородку, Росс слизывает карминовые капли и доходит до конца. Вселенная всё-таки взрывается. Сверхновая озаряет новый пространственно-временной континуум и Торренс стонет в ладонь, зажмуривая глаза. Потребности отстраниться и притянуть ближе перекрывают друг друга до ужаса неоднозначно. Из-под светлых ресниц летят желтые искры, запястье гладят по костяшке и влажно целуют. Снова. Не остается ни единого сантиметра, к которому Итан бы не притронулся. Вода вскипает, опасно бурлит на поверхности и Ника прошивает возбуждением. За первым толчком идет второй, с третьим темп нарастает, правильный угол ловится и боль тенью отлетает на задний план. Перед ним калейдоскоп: агатовые радужки, белый потолок, темные свисающие патлы. Кожа ударяется об кожу. Их движения какие-то несдержанные, ощущения обострены и бьют в черепную коробку, как дорогущие галлюциногены. Росса замыкает на открыто подставленной шее, на разметавшейся соломе. Поясница в его руках прогибается и дрожит, голос срывается в прерывистые хрипы, полузвонко лупя по ушам. Росс залипает на сомкнутые веки и мелькающие отблески серого в них — и не может отлипнуть. Ни одного здравомыслящего человека в комнате. Он закидывает колено себе на плечо и вжимает Торренса в матрас, толкаясь глубже и отчетливей. Ник понимает, что его потряхивает от всего. Существо в его груди рвется на части, заливая пол кровавой жидкостью. Сумасшествие какое-то. Он почти чувствует себя отвратительно-неправильным, когда утыкается носом в чужую шею и кончает с полустоном. Итан сжимает его до хруста, до белых пятен, и кончает следом через несколько тягучих толчков, не прекращая слушать пульс, волнами расходящийся по бледному телу. Всё горит. Но они не собор Парижской Богоматери. Их не восстановят. — Итан, — выдыхает Ник у него под подбородком и не смотрит, не смотрит, не смотрит на короткий завиток единицы. Слова теряют форму, цвет, смысл и он молча обвивает его за шею, сильно, с локтями, зарываясь пальцами в мягкий загривок. Торренс больше не говорит. Росс обнимает его в ответ и болезненно улыбается, чувствуя чужие ресницы на своей коже. Тело пробирают мурашки, привязанность, и страх. Что-то из этого нельзя оставлять без внимания. Что-то из этого чересчур опасно. Металл крошится под гнётом эрозии. Ник ненавидит себя за эту мысль, но ему действительно жаль, что они остались живы в тот день. Потому что всё, баста, точка невозврата достигнута, они приплыли, переворачивайте лодку. Если до этого и был шанс того, что Ник справиться, то теперь подобная возможность подыхает на дне океана. Он же не справиться. Просто не сможет пережить его смерть. А она наступит.