Пособие по самосожжению

Если ты любишь и не веришь при этом в чудеса, ты потерянный человек. (c)

Он идет по охуительно тонкому льду. Торренсу, к удивлению, не холодно. Голые стопы чуть-чуть скользят и покалывают, но это почти не мешает. Вокруг почему-то вьются снежинки. Они белые, оранжевые, лиловые, золотые. Но Нику не до них. Он упорно идет, стараясь не падать, и у него получается. На нём только ночная рубашка и чьи-то длинные джинсы. Закоченевшая ткань облепляет бедра и голени, сковывает движения. В сотне метров справа от него нависает обрыв. Это же то самое озеро в горах, только почему-то замёрзшее. Торренс в недоумении морщится. На другом берегу гуляет Итан. Он бесцельно бродит, накинув капюшон на голову и таращась куда-то вниз. — Итан, — зовет Ник, останавливаясь. Идти становится тяжеловато. Росс не реагирует. Вместо этого он разворачивается и уходит в противоположном направлении. Торренс громко цыкает, возобновляя ходьбу и пытаясь не наорать на друга. Зачем он это делает, сейчас не время для шуток. Как и для паники. Что происходит? Расстояние не меняется. Итан пропадает из виду наполовину, как будто и вовсе не услышав оклика. Пестрая метель заволакивает обзор и бьет под веки, больно разъедая глазницы. Ник зло шипит и протирает слезящиеся глаза. — Черт, — шепчет он и срывается на бег. Бег прерывистый, потому что он падает через каждые два шага и разбивает колени о хрупкий лед. Ник сжимает челюсти, пытаясь ускориться и абстрагироваться от фоновых звуков. Под ногами тянется громадная трещина, с шумом догоняющая его шаги. Уши закладывает треском, бежать становится невозможно. Озеро будто не имеет конца и края: берег не становится ближе ни через одну, ни две, ни десять минут. Берег не становится ближе. С разбитых коленей капает кровь и красивыми узорами оплетает голени. Он спотыкается и падает в обжигающе-холодную воду, в последний миг цепляясь за скользкий выступ. Сбитое дыхание сбивается лишь сильнее и постепенно глохнет в прозрачной жидкости. Торренс поднимает глаза и видит Итана в двух метрах. Тот стоит к нему лицом. Чужая шея скрипуче кренится в бок. Ник давит истошный крик и срывается под лед. Под черным капюшоном ничего нет. *** Он просто выбрался из постели и ушёл в ванную. Нет. Не так. Сначала он выдохнул и разлепил веки. Было очень жарко и холодно одновременно. Бледную щеку мерзко лизал теплый пот, он протянул к ней руку и застыл. Тело будто сковала густая истома. Ник наконец проснулся и с замиранием сердца задрал голову, всматриваясь в чужое лицо. Не пусто. Пульс дрогнул и успокоился. Глаза, скулы, брови. Всё на месте. Нет никакого зияющего пустотой капюшона, нет неестественно искривленной шеи. Торренс поборол желание дотронуться до смуглой кожи, ощутить, что это не сон. Взгляд зацепился за самые мелкие черты, существо внутри жалко поскреблось об стены. Ник сглотнул все эмоции, не двигаясь. Это занавес. Он даже не уверен, не жалеет ли Росс. Здесь целых два аспекта, которые не хочется учитывать: алкоголь и догорающий таймер. И если первый гниющими ногтями ковыряет старые раны, то второй вышибает смысл и почву из-под ног. Потому что Ник переживёт. Он переживёт, если Итан проснётся, сядет на софе, вскользь посмотрит, с отвращением кривя губы и спешно уйдет, громыхая дверью. Если он посмотрит виновато и убежит с сочувствующей улыбкой, будет сложнее. Но он справится. Холодно улыбнется вслед и скажет что-нибудь в духе ну и съёбывай, давя гулкие удары сердца. В любом из случаев. Проблема в том, что третий вариант не лучше. Господи, он же сам в этом виноват, но если Итан останется и его единица сотрется у него на глазах, Ник выгорит. Испепелится, окончательно слетит с ржавых рельсов и протянется вдоль них покорёженным поездом. Ник не знает, может ли быть еще хуже, но уверен, что будет. Если Итан умрет у него на руках, будет в десятки, в миллиарды раз хуже. Безвыходная ситуация, лучше не подпитывать пустую надежду, но они только что это сделали, и теперь он не в силах это оборвать. Стена рушится, за ней сплошные оголенные чувства. Дистанция под именем «друзья» с треском сокращается. На этом расстоянии невозможно отпустить. Невозможно не думать. Сожгите его за эти мысли, но почему, почему всё не закончилось в том треклятом особняке. Почему в тот момент он не захотел, чтобы всё заканчивалось? Ник поднялся на локтях, осторожно высвобождаясь из объятий. Голые стопы тихо коснулись пола. Росс не проснулся. На улице снова лил дождь. Сквозь фоновый шум влажно стучалась в окно тишина, елозя мокрыми пальцами по стеклу. В дом словно пыталось пробраться что-то беззвучное и безутешное. Оно растекалось под босыми пятками, лепя вторую подошву и холодным, трупным языком скользило по открытым щиколоткам. Торренс быстро вышел из комнаты, сбрасывая мерзкое ощущение. В костях сквозило чем-то чужеродном. Он неуютно поёжился и зашел в ванную. Приглушенный свет лился из маленькой форточки под потолком. Настенное зеркало в мутных разводах, но даже так его шея резала взор буквально через отражение. Он выкрутил кран и зачерпнул ледяную воду. Бордовые укусы-засосы не выглядели красиво/классно/привлекающе. Они больше походили на наслоенные друг на друга гематомы. Светофор. Кожа местами саднила, но более, чем терпимо. По крайней мере, за ними не видно его неполноценности. Не видно белых и пустых ключиц. Ник замер, сжимая края раковины. Ключицы не белые и не пустые. Там тоже тикает таймер, и он тоже на исходе. Скоро единица сотрётся и его безжизненное тело сожрут трупные черви. Его и Росса. Необязательно даже в один день. Торренс сам придет на похороны и торжественно ляжет к Итану в могилку. Яму засыплют землей, но они не почувствуют удушья: их шеи будут уже чисты. Давно пора. Конец, финал, минорная нота, погребальная процессия. Люди в трауре спрыгивают с карусели жизни. Не бойтесь, это безопасно. Ну же? Девочка в черном ситцевом платьице вдруг спотыкается и падает, выворачивая колено под неестественным углом. Драма, скорбь. Люди замирают и смотрят на нее испуганно. Карусель медленно волочит сломанную ногу по окружности. Ну и чего вы застыли? Прыгайте дальше, у нас тут между прочим мало времени. Надо еще дойти до кладбища и почтить минутой молчания двух усопших. Правда, надгробие совсем пустое. Но у вас всё получится, мы выпьем бренди и подержим за вас кулачки. Ник с раздражением закрутил кран и насухо вытер кожу их блеклым полотенцем. В коридоре он вспомнил, шаря по карманам своей куртки, что собственная пачка с сигаретами безнадежно вымокла в том озере ещё несколько дней назад. Пришлось взять россовские «Pall Mall». Слава богу, они лежали в другой комнате. Из квартиры он вышел в одних штанах и тёмно-синем плаще, накинутым на голое тело. Шею он и не подумал прикрыть: в подъезде на него неодобрительно покосилась какая-то старуха, но лезть тактично не стала. Нужно было проветриться. На улице мелко накапывало. Он с трудом поджёг сигарету, еле отыскав зажигалку, которые, видимо, были у них чуть ли не во всех плащах и куртках. Пять вечера, почти стемнело. Морозило. Он почти дошёл до середины сквера, попеременно выдыхая дым, — единственный источник тепла — когда внезапно надрывно заорал рингтон. Торренс остановился. Он что, взял с собой сотовый? Парень вытащил гудящее устройство из кармана джинсов и принял вызов. Движения были заторможенными, как если бы воздух вдруг уплотнился. — Ты где? — донеслось хрипло и взволнованно. Итан хмуро смотрел в окно, тщетно ища его взглядом. — С тобой всё в порядке? Ник помедлил. — Да, — неубедительно отозвался он. — Я в сквере, — Ник обернулся в поисках ориентира. — У стены. — Я сейчас приду, — быстро оповестил Росс, шумно выдыхая. В трубке послышались шаги и возня. — Не уходи далеко. Торренс кивнул, обрывая связь. В этом была какая-то уютная обыденность: их телефонные переговоры, как правило, всегда кончались одинаково. Ник просто кивал и вешал трубку, а Итан не спрашивал. Как будто знал. Паники не было. Он посмотрел на свои руки, на ровные пальцы, на зажатую в них сигарету. Мемориальная стена с ярким граффити и пыльным, облупленным пьедесталом веяла спокойствием и странной эстетикой. Ник дотронулся до шеи, нащупывая тихий пульс. Скоро Росс придёт сюда. Вероятно, будет разговор. Попытки объяснения, вопросы, отсутствие ответов. Он сел на мокрый пьедестал, подобрал тощие ноги и вытащил вторую сигарету. Окурок первой медленно догорал у его ног. Паники не было. Если всё уже случилось, у него остаётся только один вариант. Росс объявился через пять минут и приземлился рядом с ним, также не обращая внимания на мокроту и сырость. — Одолжишь зажигалку? — спросил он, вытаскивая собственную пачку из его кармана. Ник молча протянул оную. Вторую сигарету он давно загасил и больше не брал — не хотелось. — Ты же вроде не любишь «Pall Mall». — А ты же их всё равно почти не куришь. В маленьком сквере пахло дождем и пожухлой листвой. Зябко и уютно. Парадокс. — Честно, я так и не понял, зачем мы туда поехали, — бросил Росс в воздух, выдыхая дым. — Но это того стоило. А затем повернул голову. Повернул не выжидающе или заискивающе, а просто, чтобы увидеть слипшуюся солому на висках, треугольники ресниц, острый профиль и спокойные серые глаза. «Нет, не стоило. Вот ни разу», хотел сказать Ник. Но вместо этого сказал: — Всё началось очень давно. Потому что это теперь неважно. Всё уже случилось. Росс задержал на нём неопределённый взгляд. — У меня, наверное, тоже. Ты же знаешь, я не анализирую. Просто не задумываюсь. — Да. Торренс прекрасно знал. Что бы с ним не происходило, Итан всё воспринимал, как должное. Он коротал свое дебильное существование где-то в межпространстве, не зацикливаясь ни на мире, ни на жизни в принципе. Росс просто жил и просто что-то делал, однако никогда не видел цели своих действий, и поэтому постепенно перестал о них задумываться. Зачем, если всё равно умрёшь быстрее, чем успеешь очухаться от детства. — Спасибо. За понимание. Звучит чёрство, но я сейчас могу только хреново пошутить, в альтернативу. Надо? — Нет, — Ник улыбнулся, прикрывая веки. Всё правильно, слова — это неотъемлемая составляющая любого разговора, а эти были еще и откровенней многих других. Итан завис, наблюдая за его лицом. Улыбка. Торренс улыбался так редко, что он порой сомневался в том, умеет ли тот вообще. Бесповоротно залипать каждый раз ему это совсем не мешало. Захотелось сказать какую-то глупость в духе: у тебя красивая улыбка. Потому что это правда. Россу без прикрас нравились эти еле-еле приподнятые уголки, и не увидишь толком. Захотелось сказать многое. Про обречённость, подводную лодку и тянущий груз вины. Про то, что Нику нельзя оставаться с тем, чья жизнь оборвется в ближайший полугод. Там, под этими бордовыми метками, чистая, неиспещрённая перманентными чернилами шея. Скоро засосы сойдут и напомнят об этом еще раз, так что надо разжать спаянные клешни и избавить Торренса от своего присутствия. Хотелось сказать, но язык почему-то застрял в глотке тугим комком. — Я знаю, о чем ты думаешь, — Ник неожиданно повернулся, глядя на него в упор. — Мне абсолютно похуй. Итан против воли выдавил из себя смешок. — А как же заезженные фразы типа «мне неважно, сколько тебе осталось», слезы, драматизация и прочее? Красивые слова, трагедия там какая-нибудь? — В каких дерьмокнигах ты этого понабрался, — Торренс сузил глаза почти по привычке. Дождь неторопливо сходил на нет. — Ты же такое вообще не читаешь. — Ты тоже. И это, кстати, мой плащ. — Я знаю. Ник облокотился на каменную стену, спиной загораживая нецензурную синюю надпись. Росс облокотился следом и уставился на пасмурное небо. Конечно, это ложь. — Помнишь «Триумфальную арку», — это не было вопросом. — Рванем в Париж? — К бомжам и французским бистро? С этим хлебом. — Круассаны. Это круассаны. — Это полная безвкусица. Итан усмехнулся, откидывая голову на холодную поверхность. Сигарета уже давно валялась в луже под ногами. Конечно, это ложь. Никому абсолютно точно не всё равно. *** Парень-хипстер всё же обернулся, бросая хмурый взгляд через плечо. — И чё ты один? — Мм? Итан задумчиво моргнул, поднимая голову и смотря как будто сквозь него. Он завис на пару секунд, а потом просто опустил ее обратно, возвращаясь к каким-то своим мыслям и даже не отвечая на вопрос. Хипстер пронаблюдал за вновь склонившимся над телефоном одногруппником, пребывающим на другой радиоволне. Не здесь, не сейчас, и вообще не на этой планете. Он тихо буркнул себе по нос, что он думает обо всём этом, и отвернулся обратно. Незачем было и пытаться. Открывать рот, в принципе, тоже. Понедельник был на удивление ясным. Тучи немного раздвинулись, позволяя свету проникнуть сквозь узкую щель и озарить серые улицы. Даже птичий трепет звучал более оживленно, чем в последние две недели. Итан бросил быстрый взгляд на время и погасил экран. Странно это. На следующий день после того разговора Ника в квартире не было. Странное чувство пустоты сквозило в комнате, медленно заполняя всё помещение. В уведомлениях его ждало одно короткое смс. «Я на кладбище». На кладбище, подумал Росс. То самое кладбище, на которое он не ходит. Ник лишь раз уезжал вот так, ни с того ни с сего, и ранним утром. Точно так же на кладбище, на могилу своей матери. Итан не понял тогда ни целей, ни мотивов, потому что Торренс никогда не порывался кого-либо навещать. Он будто и не вспоминал о родителях. До того дня. Со своими Росс связь не поддерживал. Они разорвали друг с другом всевозможные контакты еще пару лет назад. У них не то чтобы были ужасные отношения, вовсе нет. Просто холодные и какие-то отчужденные, словно они не семья и вообще случайно оказались в одной квартире. Мать с отцом едва ли находили общий язык друг с другом, что уж говорить о взаимопонимании с детьми. Словно какой-то шизанутый божок накурился сплифа и решил, что собрать социальную группу «семья» из четырёх рандомных смертных и заставить их жить вместе — зашибись идея. Наверное поэтому в тот день, когда Росс съехал из отчего дома и начал на пару с Ником снимать собственную хату, все почувствовали лишь облегчение: никто и так не горел желанием что-либо налаживать. А через год его предки и вовсе уехали жить в другой город. На этом и сошлись. На кладбище. Итан подпер подбородок, всматриваясь в окно. Что ж, Ник выбрал действительно подходящий момент, он бы даже посмеялся, если бы мог. Странное решение. Странные эмоции, странное волнение, странное всё. Внутри что-то сжалось, Росс предпочел это игнорировать. Убрал сотовый в карман толстовки и откинулся на стул. В голове почему-то всплыла их вчерашняя прогулка. Остановка, зонт и мостовая, молчание, ублюдочность, взаимопонимание. Его фото. С этим надо что-то делать. Осталось определиться, что.