Пособие по самосожжению

Ник смотрит на сиреневый конверт. Ему одиннадцать, и он недавно сбежал из дома, чтобы попасть на какую-то открытую картинную выставку. Старшаки, за которыми он увязался, смотрели насмешливо, но с долей покровительства, а девушка в сереньком ватнике даже купила ему горячую кукурузу с солью у прилавка на входе. Всё-таки не быдло, раз на выставку идут. А выставка по-настоящему удивляет. Мальчик запоминает каждый сюжет, жуткие образы ярким пятном отпечатываются в сознании. Дома отец защемляет его пальцы дверью и бьет по ребрам. Ник прекрасно понимает, по какой причине. Он понимает, и поэтому на вопрос о том, где он шлялся, незадумываясь врет. Убедительно поднимает глаза и выдает наиболее правдивую версию, ему даже верят. И бьют не так сильно. Ему одиннадцать, и его мать — действительно сильная женщина. Она работает сверхурочно, приходит домой и мягко берет его маленькую руку в шершавую свою. «Не волнуйся» говорит она. «Ты — уникальный случай. У тебя так не будет». Ник нерешительно отвечает, что стертые костяшки — это последствия его неуклюжести. Мама виновато улыбается. И достает мутно-зеленую бутылку. Ребра он ей не показывает. Торренсу скоро в среднюю школу в другом городе. Он не то чтобы против, но на белой бумаге написано: У тебя прекрасный вкус. Как тебе мои рисунки? И это попросту невероятно и необъяснимо, потому что в тот день он прочитал имя художника на обратной стороне холста. Ш. Л. Ник сжимает в ладони сиреневый конверт. Они переезжают сегодня вечером. * Ему двенадцать, когда он наконец облегченно выдыхает. Отец пропадает из дома и коченеет насмерть в какой-то канаве на другом конце города. Тело находят спустя неделю, Торренс даже не думает переживать. Ясное солнце озаряет могилы, утренний мороз приятно холодит кожу, он стоит за рыдающей матерью и спокойно смотрит на безжизненно-серый труп. Ник не может изобразить сострадание. Он ее не понимает. * Ему тринадцать, и он чувствует себя не более особенным, чем какая-нибудь ебучая снежинка, когда его матери диагностируют внутричерепную опухоль. Денег на лечение нет, но никто, кажется, и не собирается ложиться на операционный стол. Болезнь прогрессирует, она всё больше пьет и работает, до последнего вздоха повторяя ободряющие слова, пока не приковывает себя к кровати. Торренс наблюдает за догорающим таймером на освобождённой от бинтов шее. В дом приходят какие-то люди. Немногочисленные родственники, непонятные мужчины в белой форме. Эмоции давятся и умирают где-то в пустоте. Ник вдруг оказывается на кладбище, за плечо его сочувственно держит двоюродная тетя. Священник зачем-то открывает рот. Он ничего не слышит. * На него смотрят с недоумением и растерянностью. Сначала восторженно, с непомерным любопытством и отвратительным желанием познакомиться, дотронуться и изучить, словно он какой-то музейный экспонат. Ник равнодушно наблюдает за их меняющимися лицами, когда они понимают, насколько ему всё равно. Очередные люди в очередной раз неловко смеются, пробуя разрядить неудобную для них атмосферу, и продолжают водить лживые хороводы. Некоторые уходят. Торренсу кажется, что он им благодарен. * Это феномен. Это феномен и он готов отдать голову на отсечение — с ним никогда такого не случалось. Ему уже не одиннадцать и в руках нет сиреневого конверта, но в груди что-то болезненно сжимается, прямо как в день отъезда. Торренс пытается разобраться в себе, пока странный однокашник с неприкрытой двойкой на смуглой шее рассказывает о постмодернизме, скелетном строении усатых китов, искусстве фотографии и ломо-фотоаппаратах. Мысли утекают куда-то в сторону, он просто слушает чужой голос и удерживает его в голове. Его не спрашивают, почему он молчит, и не заставляют отвечать. Ник думает, как глухо бьется его пульс, и впервые за долгий промежуток времени чувствует себя мучительно-живым. В серых глазах скользит умиротворение вперемешку с принятием. Торренсу не составит труда держать лицо. Это исключительно его проблема. *** Ник проснулся только тогда, когда часы перевалили за десять с половиной утра. Медленно сел в кровати, вспоминая события прошлого вечера. Двоякие ощущения. В телефоне его ждало содержательное сообщение о том, что валить на учебу в одиночестве — это та еще залупа, и в следующий раз никто не купится на его сонное лицо, и бла-бла-бла. Торренс усмехнулся куда-то в монитор, вылез из-под одеяла и направился в ванную, разлепляя веки только наполовину. Парень встал под душ и простоял там еще минут двадцать, досыпая прямо под горячими струями проточной воды. На кухню он прошел окончательно проснувшимся. На столе валялась половинка зеленого яблока. Ник умял ее в три укуса, параллельно доставая крахмал, облезлую плошку, сахар и ягоды из морозильника. Затем взял кастрюлю, залил ее питьевой водой, подтащил табуретку поближе к плите и сел, дожидаясь. Какое-то время шумела только закипающая вода. Он подтянул одно колено к груди, обнимая его. В голове не было ни единой мысли. Прекрасно. Торренс встал со стула, чтобы закинуть в кастрюлю подтаявшие ягоды и пару ложек сахара. Пачку крахмала наклонил над плошкой с водой и какого-то черта пересыпал. Пришлось в срочном порядке убирать неуспевший намокнуть крахмал, в попытке вернуть смеси для киселя звание смеси для киселя, а не безграмотного проёба по всем фронтам. Немая сцена дала трещину. Так сильно лелеемая бездумьем тишина начала легонько расшатывать самодельную петлю. Первые ростки. Варилось недолго. Через десять минут он уже шел в прихожую, на ходу одеваясь и решая, что успеет на какую-нибудь из четырех пар. Хлопнула дверь. Торренс вытащил ключ из замочной скважины и уставился на него, пытаясь вспомнить, зачем вышел из квартиры. Пустота в голове снова треснула под тёмно-серыми мыслями. Пока не сильно. Так, слегка искривилась, чуть-чуть прогнулась под их каждодневной тяжестью. Не то чтобы этого можно было избежать. Только отсрочить. Эти мысли, как зловещие подземные растения, разрушали его сознание жесткими, прорастающими изнутри шершавыми корнями. Они почти никогда не оставляли его, будто скупились на перерывы, и не требовали ни воды, ни света. Самые настоящие паразиты. Так и чудилось: Ник умирает, а сорняки всё растут и растут, закручиваются узорами, обвивают глазницы иссохшего черепа… Не то чтобы отсрочка никогда не помогала. Автобус ехал непривычно долго на этот раз — Торренс почти снова заснул, глядя на мокрую улицу через окно. Через несколько станций на соседнее сиденье упала чья-та тощая туша. Туша сонно зевнула. Затем, всё также с опущенной головой, полезла в телефон и копалась там минуты три. А потом подняла голову и замерла. — Что ты делаешь в этом автобусе? Ник посмотрел на, как оказалось, мелкую девушку в огромной толстовке, из которой торчал ворот знакомой олимпийки. — Этот автобус идет к моему институту. Девушка зависла на секунду, растерянно моргая. — Нет, я имею в виду, — она улыбнулась и одновременно с этим потрясла головой в знак протеста. Странное комбо, однако. — Я имею в виду, что вообще не ожидала здесь с кем-то пересечься. В смысле из знакомых, — она прервалась, замечая чужой странный взгляд. — Ты меня не помнишь? — Нет, — безапелляционно ответил Ник. — Я, эм… случайно заехала тебе мячом по лицу. Баскетбольным. Торренс нахмурился, вытаскивая из недр воспоминаний задний двор и собственный разбитый нос. — Припоминаю что-то подобное. Девушка напротив просияла. Ник хмыкнул на эту открытость, прищуриваясь, и кажется, даже вспоминая ее имя. Или нет. — С тобой всё в порядке? — Что? — Я имею в виду, с твоим носом всё в порядке? — уточнила она, сдвигая брови к переносице в каком-то беспокойном жесте. — Да. — Рада за тебя, — прозвучало с облегчением. Все последующие остановки они проехали в тишине. Знакомая-незнакомая девушка пару раз выглядела так, будто собиралась что-то спросить, но в самый последний момент передумывала. Молчание сопровождалось мерным шумом машин, по небу медленно, даже лениво, ползли еще не успевшие пролиться утренние тучи. Нику показалось, что именно этот дождь и подпитывает его подземные сорняки. Вода скапливается во всех возможных отверстиях и медленно разрушает наполовину сгнившую костяную структуру. Растения разбухают. Они вьются, оплетают челюсть склизкими и упругими корнями. Челюсть крошится. Из автобуса они по какой-то причине вышли вместе, но всё в том же загробном молчании. Однако, это ничуть не напрягало. Даже наоборот. Сам факт чужого присутствия не давил, что уже было довольно странно. Ник даже забыл о своей внеплановой спутнице на какое-то время, позволяя себе представить, что идет в полном одиночестве. В конце концов, институт у них один, и маршрут к нему одинаковый соответственно. — Слушай, я пойду посмотрю расписание, — решила осведомить его девушка, когда они зашли в здание вуза. В помещении было практически пусто — вторая пара только-только подошла к концу и студенты еще не успели оккупировать коридоры. — Мы сюда недавно перевелись, — она почесала затылок, а потом добавила: — Я не успела запомнить. Ник просто кивнул, не совсем понимая, для чего она вообще говорит ему куда и зачем собирается пойти. — Ладно, — как-то неловко улыбнулась… девушка. Как же ее звали? Никак не вспомнить. Она помялась на месте еще пару секунд и двинулась к стене с недельным расписанием, которое вывешивали на первом этаже. Шум медленно наполнял пустые коридоры. Торренс окинул постепенно прибывающих учеников невидящим взглядом. На мгновение мысли новой волной накатили на его разум и Нику захотелось развернуться и уехать отсюда на первом же автобусе, назад, к горячей кружке киселя и всепоглощающему отсутствию чего-либо в голове. Правда, шибкого желания чесать к остановке по-второму разу тоже не было. Как будто эти жалкие метры хоть что-то значили. А еще здесь Итан. Ник встряхнулся, приходя в себя. Точно. Здесь же Итан. Это всё компенсирует. Ник снова осмотрелся, но на этот раз намного более осознанным взглядом. Он протиснулся к лестнице и уже занес ногу над первой ступенькой, когда внезапно осознал, что тоже не помнит, какая пара у него следующая. Вроде, Росс всегда знал и напоминал ему. Пришлось вернуться к расписанию, у которого уже успели собраться студенты. Они регулярно скапливались у него каждый перерыв, в особенности первокурсники. Торренс прищурился, пытаясь выявить наиболее «нетактильный» путь и случайно заметил протолкнувшуюся к стенду ту самую девушку, имя которой так и не вспомнил. Девушка, к слову, явно не могла найти расписание второго курса, что уж говорить о собственной группе. — Левее, — сказал Ник достаточно громко, чтобы его услышали. Она удивленно повернула голову, видимо, узнавая его голос. — Смотри левее, — повторил Торренс. — И можешь глянуть АД82? Моя группа. Девушка кивнула, широко улыбнувшись, и посмотрела в указанную сторону настенного стенда. — У нас совмещенка, — радостно сообщила она, вылезая из толпы студентов. Ник с сомнением повернулся к расписанию, но оно висело слишком далеко, чтобы хоть что-то разглядеть. — Нет, серьезно, у нас совмещенная пара по фотожурналистике. В 413ом, — поспешила добавить «безымянная», проследив за чужим взглядом. — Эм. Пойдем? Людей у расписания становилось всё больше и больше. Как ни парадоксально. Пришлось идти. По пути до кабинета фотожурналистики, который находился тремя этажами выше, странная девушка успела рассказать много чего интересного. Она скованно жестикулировала, иногда запиналась, но в целом говорила быстро и складно. Ник не запомнил и половины, но, хоть и молчаливо, выслушал. Просто потому, что слушать свою голову было уже невозможно. — Мы приехали буквально на днях, — рассказывала она, перебирая ниточки на лямке поношенного рюкзака. — Вы? — подал голос Торренс, пребывающий где-то на границе между реальностью и своими злоебучими мыслями. — Мы с Питером. Мы с ним дальние родственники, — девушка посмотрела на него, будто ожидая вопроса, или какой-нибудь особой реакции. Но реакции не последовало. Впрочем, это ее ничуть не огорчило. Даже наоборот, как будто обрадовало. — Так вот, — воодушевленно продолжила она, явно не чувствуя дискомфорта. — Пит, он здорово помогает мне во всём. В последнее время. Я действительно жалею, что мы не встретились раньше. Столько времени просто в никуда! Да. В мозгу неприятно щелкнуло. Действительно. В никуда. Торренс замедлился, неосознанно переваривая услышанное еще раз. Что-то внутри шевельнулось, запустив воображаемый механизм, и случайная фраза стала материальной, приобрела форму, осязаемый образ в его сознании. Время — это самый медленный в мире яд, которого вечно не хватает. Разделение на до и после, секунды, бесценные секунды, проведённые вместе. Их катастрофически мало. Неужели дуло этого смертельного оружия всегда было повёрнуто в их сторону? Будущее — смерть под камерой, потому что их жизнь, как телешоу для душевнобольных. Только сценарист проебал сценарий, а зрители давно кормят червей. И премьеры никто не увидит. Дальше Ник не слушал. Этажи не бесконечные. Нужный кабинет уже практически за поворотом, им так и так придется прерваться. Шаткая суть их недоразговора потеряется, так есть ли разница, когда именно это произойдет? Минутой раньше, минутой позже. Нет ничего сверхважного, что эта девушка могла бы сообщить за ему за этот короткий временной промежуток. — Кого я вижу. Неужели это сама Эдди Хардман. — А, Пит. Я всё-таки проснулась. — Я заметил. И контакт с мозгом замкнулся.