Учитель совесть пропил

Святослав поморщился, хватая тучного чубатого мальчишку за шиворот и окидывая его грозным взглядом. С тех пор как старшие по велению директора стали делить одно крыло с пятиклассниками, в коридоре невозможно было протолкнуться: малыши обладали дурацкой привычкой носиться по рекреациям во время перемен, а после теряться в однотипных локациях, беспомощно бродя кругами и бесцеремонно приставая к взрослым парням. Послав заплутавшего малька туда, где ему в силу своего возраста бывать ещё не приходилось, Свят распахнул дверь кабинета математики, который уже начал постепенно заполняться остопиздевшими за полтора года совместной учёбы лицами. Лохматый рыжеволосый парень энергично замахал руками, приглашая занять место рядом с ним, и Лавров, не долго думая, плюхнулся на специально отведённый ему стул, измученно вздыхая. — Слышь, Лаврик, — Ванька Лужин заговорщически наклонился к другу, пихая того локтём. — Займи сижку до завтра. По-братски, а? Курить хочу, щас подохну. — В форточку ты курить, что ли, собрался? — фыркнул Свят, вынимая из портфеля сперва мятую зелёную тетрадь, а затем практически пустую пачку. — Сдачи не надо, обойдусь твоим «спасибом». — Век не забуду, братан, — маленькие глазки Лужина жадно загорелись при виде желанной отравы и, практически вырвав её из рук одноклассника, он вдруг потерял к диалогу всякий интерес, тупо уткнувшись в перевёрнутый вверх ногами учебник. Святослав хмыкнул, обшаривая карманы в поисках ручки или хотя бы обгрызенного карандашика, а после перевёл взгляд на учительский стол и так и замер, приоткрыв от возмущения рот. За столом совершенно точно сидела не забавная кудрявая женщина за тридцать пять, являющаяся единственной причиной любви Лаврова к математике. Размашисто вырисовывая что-то в журнале, перед классом восседала хмурая тощая глыба, невероятно далёкая от определения «женский пол». Когда прозвенел звонок, глыба даже не поднялась, только строго оглядела собравшихся исподлобья и приказала сесть. — Доброго дня, одиннадцатый «бэ», — мужчина перелистнул страницу и сцепил руки в замок. — Любовь Петровна в отпуске до конца месяца, всё это время я буду её заменять. Меня зовут Владимир Анатольевич Дрезднер. Некоторые из вас, — он нервно закусил губу, останавливая взгляд на одной из девушек, явно его узнавшей, — со мной уже знакомы. — А кто вас назначил? — Костя Смирнов с последней парты скрестил руки на груди, с издёвкой глядя на преподавателя. — Мы вас не выбирали! — Физмат вас тоже не выбирал, но вы же сюда поступили, — оборвал его Дрезднер, не поднимая взгляда. — Пришло время учиться, щеглы, а не балду пинать. — Тьфу ты, блять. Дрездо… Дрод… — Ваня отмахнулся, даже не пытаясь выговорить фамилию преподавателя. — Да ну его, короче. Язык сломаешь, — он мазнул кончиками пальцев по подбородку соседа. — Варежку свою захлопни, а то палец запихну. — Боюсь, уважаемый, мне придётся сделать то же самое с твоей «варежкой», если вы, ребята, планируете трепаться весь оставшийся урок, — в тон ответил Владимир Анатольевич, постучав ручкой о столешницу. Лужин насупился, отодвигаясь, и, подперев рукой голову, угрюмо уставился в окно, периодически бросая томные взгляды то на циферблат часов, то на пачку сигарет, соблазнительно выглядывающую из кармана. Дрезднер, довольный своей маленькой победой, расправил плечи, проводя пальцем по списку учащихся. — Итак, отметим отсутствующих, прежде чем приступить к теме урока, — он с надеждой посмотрел на одиннадцатиклассников. — Кто-нибудь подскажет число? — Февраль. Тридцать первое, — Лавров самодовольно ухмыльнулся, не оставшись в долгу за разобиженного товарища. Лужин тупо захихикал, наморщив нос. Стеклянный взгляд учителя впился в него, но снова язвить в ответ Дрезднер не решился, только недовольно поджав губы. — Четырнадцатое, — демонстративно громко подсказала дату Лика Самойлова, после чего расплылась в наимерзотнейшей улыбке, мгновенно отозвавшейся неприятным осадком у Свята где-то в желудке. Подлизывается, сука. — День всех влюблённых, Владимир Анатольевич. Вы, кстати, праздновать будете? — Полагаю, у вас так глаза загорелись от предвкушения задачек по геометрии? Похвально. Как ваша фамилия? — Владимир Анатольевич вздёрнул бровь, игнорируя издевательский тон ученицы, но от внимания Святослава не ускользнула заметная дрожь в пальцах. — Итак, дамы и господа, по списку. Бородина? «Дрозда», как его успела прозвать вся школа, не любила, казалось, ни одна живая душа, обитающая в стенах учебного заведения: Свят нередко видел, как другие учителя сторонились его в коридорах, а ученики плевались насмешками, стоило ему появиться на горизонте. Лаврову с этим доисторическим индивидом (настоящий возраст его никто не знал, но выглядел он точно не на двадцать с хвостиком) раньше учиться не приходилось, поэтому во все его заслуги просвещён не был, однако пару лет назад пару лет назад по школе прокатилась отвратительная сплетня про интрижку с одной из учениц, знатно подпортившая Дрезднеру репутацию. — Лавров? — Я. — Отлично, — математик поставил жирную точку в центре клеточки и кивнул в сторону двери. — Метнись в учительскую за мелом, будь так любезен. — Почему я? — взвился Свят. — Самойлиху пошлите, а то у неё зудит все уроки в заднем месте. — Не спорь, Лавров, просто сделай, что я прошу, — Владимир Анатольевич вздохнул, продолжая опрос. — Ласточкин? И извинись перед девушкой, Слава, а то слушать тебя даже мне тошно. — Святослав. Меня зовут Святослав, не Слава. Это разные имена, — недовольно поправил парень, лениво отрываясь от стула. Проходя мимо озлобленной на весь мир Лики, он ткнул её пальцем в плечо перед тем, как наклониться к самому уху. — А ты — подстилка, ясно? Лика возмущённо выпучила глаза и посмотрела на Дрезднера, ища поддержки. — Скажи спасибо, что мне не взбрело в голову назвать тебя Светиком при одноклассниках, — преподаватель отвернулся от надоедливого ученика, качая головой. — Так где же у нас Ласточкин? Лавров вернулся в кабинет без мела, прошлявшись, назло Дрезднеру, минут двадцать по пустым коридорам, и даже пару раз чудом избежав встречи с завучем. Он остановился в дверях, наблюдая за тем, как учитель уже исписал почти половину доски и что-то с энтузиазмом объяснял скучающему классу. Кого другого, что ли, вдогонку отправил? — Надо же, Лавров, я ещё даже не успел выслать поисковый отряд, — прервался он, отряхивая руки. — Раз уж ты на глаза мне попался, не напомнишь, как искать расстояние от центра правильного треугольника до его вершины? — Вы же учитель, Владимир Анатольич, — возразил Свят, бесцеремонно направляясь к своей парте. — Сами знать должны. — Куда же ты намылился? — парень обернулся, встречаясь взглядом с непроницаемым лицом Дрезднера. — Давай-ка к доске, за меня дорешаешь. Лавров неуверенно покосился на протянутый ему мелок. Математик гаденько улыбнулся, подняв брови. — Или это тоже на полчаса растянется? Всё ещё сомневаясь, ученик развернулся на пятках и, выхватив мел из рук преподавателя, озадаченно уставился на доску, пытаясь вникнуть в суть задачи. Дрезднер сделал шаг назад, удовлетворённо складывая на груди руки. К концу пары класс пребывал в состоянии лёгкого шока. С трудом дождавшись пронзительной трели звонка, Свят пулей вылетел из кабинета, забыв прихватить с собой даже товарища, знатно тормозившего от такого потока новой информации. Но если Лужин провёл полтора часа, заглядывая в тетрадь соседа чаще, чем сам сосед, то Лавров не позволял себе расслабиться ни на долю секунды: Дрезднер определённо был послан по его душу, ибо иного объяснения череде бесконечных каверзных вопросов, сыпавшихся на его несчастную светлую голову, найти не удавалось. — Ишь ты, блин, дохуя важным он себя возомнил! — хрипя и кашляя, завозмущался низкорослый Петька Крюков, размахивая сигаретой. В уголках глаз его выступили слёзы. — Припёрся в чужой класс, так ещё и, блин, права здесь качает со своей математикой! Царица наук… ха! Хуйня с маслом, блин, а не царица! — А рожу его ты видел? Видел? — влез в разговор Лужин. — Не препод, а алкаш с заправки! Батя мой, когда накидается, и то больше на человека похож! — Какая фамилия, такая и рожа! — отозвался Крюков. — А базар его вообще слышали? Даже бабка моя так не выражается! — Костя Смирнов присвистнул, нервно передёргивая плечами. — Ещё и стоять заставил до конца урока, как потрепаться приспичило! Царь Ирод, тьфу…! — А к Святу он, ты видел, как прицепился? Даже Ветка никого так не топила! — с воодушевлением перебил Ваня, пихая Лаврова в плечо. — Чего притих, Лаврик? Ну скажи ещё, что не согласен! Свят отшатнулся, боясь, что друг снова по неосторожности прожжёт ему новенькую куртку, стряхнул пепел в снег и вяло ответил: — Да мне вообще пофигу. Хоть бойкот объявляйте. Повисло молчание.

-//-

Смирнов пожал губы, спиной ощущая на себе холодный взгляд преподавателя. Дрезднер, как назло, весь урок не мог устоять на одном месте, без конца перемещаясь по классу и периодически заглядывая в тетради учеников. Вот и сейчас он замер в самой дальней части кабинета, сложив руки за спиной и наблюдая за измученными геометрией подростками со стороны. Катя Бородина неловко топталась у доски, сжимая в руках линейку и с угасающей надеждой в глазах посматривая в сторону математика, который в ответ на это только с победным видом развёл руками: — Вы ведь не хотите со мной общаться, — аргументировал он, выдёргивая из рук Смирнова приставку. — Значит, верно, сами всё знаете. Задачка-то для первоклассника. — Костя беззвучно зашевелил губами, выражая своё бескрайнее возмущение, и уставился в спину преподавателя, пытаясь, видимо, уничтожить его взглядом. Математика реакция ученика не интересовала совершенно. Прошло уже больше недели с тех пор, как одиннадцатый «бэ» объявил Дрезднеру негласный бойкот. Его об этом оповещать никто не стал, но и преподаватель дураком не был, сразу смекнув, в чём, собственно, причина резкого падения уровня дисциплины. За пределы кабинета математики новость не вышла, но, даже если бы вышла, класс бы, наверное, только сильнее загордился собой и взрослостью своих методов решения проблем. Святу зато было совершенно не до смеха. Случайно подбросив вредный совет одноклассникам, он уже готовился распрощаться с мечтой поступить в технологический вуз, ибо уроки превратились в настоящую вакханалию: если такие, как активистка Бородина или тихонький Вадька Пенкин ещё хоть немного беспокоились за цвет своего аттестата в конце одиннадцатого, то остальные положили на математику огромный и железобетонный. Бесконечный гул постоянно отвлекал внимание, а тишина в классе наступала только в те редкие минуты, когда за стенкой раздавался громкий голос директора, что вёл физику в соседнем кабинете. Многие парни открыто хамили и отказывались отвечать у доски, девушки хихикали и указывали на Дрезднера пальцем, а тот, в свою очередь, окончательно опустил руки, совершенно не желая вести борьбу со строптивыми подопечными. Сложно было сказать, какую практическую пользу несла в себе эта детская забастовка, ещё сложнее — кто в этой борьбе по-настоящему побеждал. В планы Лаврова не входило превращение жизни преподавателя в ад, но и предпринять Свят ничего не мог: ему либо возглавлять творящийся вокруг пиздец, либо становиться изгоем. Плотно сжав челюсти, он нервно постукивал ручкой о деревянную поверхность стола, краем глаза наблюдая за двумя парнями на соседней парте, усердно мастерившими из тетрадного листа самолётик. Нервы, однако, сдали, когда писклявая Лика, глубоко оскорблённая каким-то незначительным замечанием, зашипела учителю вслед: — Врёте вы всё, Владимир Анатольич! — Где же ты враньё увидела, голубушка? — ответил математик, указывая на большой цветной плакат-шпаргалку у двери. — Поди сама глянь, что семь на шесть сорок восемь в произведении не дадут. Тебе бы таблицу умножения выучить, уж в одиннадцатом-то классе стыдно не знать. — Стыдно — это в вашем возрасте жене изменять! — после короткой паузы ответила Самойлова, гордо задрав нос. Весь класс восхищённо вздохнул, и даже Катя Бородина стыдливо отвернулась к доске, третий раз обводя аккуратную надпись: «Решение». Дрезднер застыл, как каменное изваяние, плечи его медленно опустились. — Ну что же ты, Катенька, — вдруг приторно-спокойно произнёс он, глядя то на чертёж, то на взволнованную ученицу. — Треугольники разве не видишь подобные? Может, класс тебе поможет? — он обернулся к остальным, и на лице его отпечаталось такое всепоглощающее чувство невероятной вселенской усталости, что в груди у Свята завязался тугой болезненный узел. — Если, конечно, он и про тебя какую-нибудь несусветную гадость не придумал. Ручка в плотно сжатых пальцах Лаврова затрещала, угрожая вот-вот развалиться на части. Как только Владимир Анатольевич, провожаемый множеством глаз, оказался в коридоре, Свят подорвался с места и вышел вперёд, с ненавистью обводя взглядом класс. — Вы, блять, совсем уже с дуба рухнули? — рявкнул он, ударяя кулаком прямо по парте Самойловой. — Мы с вами дети, блять, что ли? Ясельная группа? Учитель не понравился, так что теперь, уроки срывать? — Ты чего взъелся-то, родной? — лениво протянул Костя, раскачиваясь на стуле. — Твоя же идея бойкот устроить была. — Он ещё раз глянул в сторону двери и соскочил с места, намереваясь вернуть себе приставку, оказавшуюся на учительском столе. Дорогу ему перекрыл разгневанный Свят. — В том-то, сука, и смысл, что вы всё попереврали, а краснеть приходится мне! Бойкот — это когда игнорируют, а не в последних чертей превращаются, бестолочи! — Не тебе же мы, блин, лимоны подбрасываем, Слав. Разорался как потерпевший, — возмутился Крюков. — Тебе-то дело какое до этого всего? — Такое, что, пока староста болеет, я являюсь его заместителем, и мне ой как не хочется получить по шее за ваши дурацкие выходки. Мы — пример для подражания, забыли? — Свят напряжённо выдохнул, опуская глаза на Лику. — А ты у нас особенно хороша, дура! И Алинка твоя — тоже дура! — Неправда! — запротестовала Лика, со скрежетом отодвигая свой стул. Катя вся съёжилась, прижимаясь спиной к доске и пачкая мелом чёрное платье. — Да уже каждой собаке известно, что никакого у них романа не было. Киселёва та ещё фантазёрка была, чуть человеку жизнь по пизде не пустила за пару двоек! — вступился за товарища Лужин. Свят с трудом сдержал ухмылку: раньше Алинка Лужину очень нравилась. А потом она повздорила с Дрезднером, сама про себя распустила слух и уважение в Ваниных глазах навсегда потеряла. — Да ты хоть знаешь, кто у меня отец?! — Самойлова растерялась, переводя взгляд то на возвышающегося над ней Свята, то на раскрасневшегося Ваню. — Он… он чиновник, он вас засудит всех! — А у меня батя — мент. И твоего посадит за то, что взятки даёт, — Свят, передразнивая Лику, надул губы и невинно захлопал ресницами. — Да ничего он не… да как ты смеешь! — Женщину оскорблять — хамство! — вдруг вступилась за подругу её молчаливая соседка. Ваня истерично хохотнул. — А ты видишь здесь настоящую женщину? — Болваны! — Лика звонко всхлипнула и, толкнув Лаврова в грудь, выбежала в коридор. — Значит так, — подытожил Лавров, поднимая вверх указательный палец, — мне глубоко насрать, как вы ненавидите математику и всю систему образования, но от вас места мокрого не останется, если вы продолжите демонстрировать своё неуважение к людям, которые на порядок умнее вас. Видели, до чего довели мужика? Крюков поджал губы, глазами указывая Святу на дверь. Нервно сглотнув, Лавров обернулся и встретился взглядом с опешившим Дрезднером, так и замершим в проходе с мокрой тряпкой в руке. — Так вы… это… выходили? — Свят неловко оглянулся, пытаясь отыскать в одноклассниках поддержку, но наткнулся только на тридцать сосредоточенных лиц и иллюзию всеобщей занятости геометрией. — Ну… за водой, да? — За водой, Слава, за водой, — Владимир Анатольевич пару раз моргнул, сбрасывая с себя оцепенение, и направился к учительскому столу, старательно избегая зрительного контакта. — Садись на место, чего вскочил. Или Кате помочь вызвался? — Святослав. — Конечно-конечно, Святослав. Садись, пробку не создавай. — Это было сильно, — саркастически прокомментировал Лужин, стоило его соседу опуститься на стул рядом с ним. — Ты прямо, Лаврик, герой. Только принцесса у тебя бородатая какая-то. Ещё и с сединою на висках, прям как в песне. — Прямо-таки сочишься остроумием, — огрызнулся Свят, утыкаясь в пустую тетрадку. Весь урок он был так поглощён происходящим вокруг, что о записывании материала как-то не задумывался. — Дорешаем с вами эту задачу, а потом сделаем небольшой тест, — оповестил Дрезднер, поудобнее устраиваясь в своём кресле. — Заранее листочек приготовьте. Заданий немного, одинарного хватит. Свят за все годы, проведённые в стенах школы, вывел для невероятно важную аксиому: на всех самостоятельных, проверочных, тестах, контрольных, экзаменах и зачётах не бывает друзей. Из своего окружения он был практически единственным, кто хоть немного понимал математику, чем охотно пользовались одноклассники. В добровольной помощи парень всегда отказывал, неосознанно научив класс профессионально списывать: отец вбил ему в голову, что в жизни надо идти по головам, иначе рискуешь утонуть вместе со всеми. Однако в течение последних десяти минут, проведённых наедине с пустым листом, он успел трижды наругать себя за собственную бесчеловечность: из заданий теста ему было понятно ровным счётом ничего. Он с надеждой огляделся по сторонам, но класс встретил его холодным безразличием: кто-то уткнулся в свою работу, кто-то задумчиво смотрел в окно, а кто-то даже додумался показать несговорчивому однокласснику язык. Пятёрки ему не видать. — Владимир Анатольич, можно выйти? — нацарапав ответы наугад, Свят поднял руку, взволнованный своим неутешительным выводом. Учитель на секунду оторвался от сложенной пополам газеты и удовлетворительно кивнул. Учебник пришлось оставить на столе: под орлиным взглядом вынести его из кабинета было практически невозможно. Лавров страшился отца, сколько себя помнил. Мать сдала позиции раньше всех, подав на развод, как только сыну стукнуло пять. Сторонился начальника и весь его отдел: он имел скверную привычку сыпать проклятиями направо и налево, практически ежедневно разворачивал в тихоньком районе бурную деятельность и донимал коллег излишней подозрительностью, принимая любого неугодного за государственного преступника. Выходные он встречал с яркой неохотой, как и Свят, привыкший к тому, что отец возвращается домой далеко за полночь и большую часть дня никто не вмешивается в его привычный распорядок. Решение выйти в отставку Лаврова-младшего несколько огорошило: слишком уж внезапно бывший оперативник решил заняться дачей и ребёнком, всё детство росшим в окружении чужих людей. Деньги в их семье не переводились, однако даже нанятая сиделка не смогла заменить ему родителей. Домашний быт немного сгладил характер сурового отца, но весь мир своим несовершенством по-прежнему был ему должен. В сиделках Свят давно не нуждался, однако личного водителя мужчина ему всё-таки предоставил, пытаясь хотя бы так организовать контроль за своим чадом. С Павлом отношения быстро наладились, но доверять ему парень не спешил, предпочитая пожертвовать парой уроков, чтобы сбегать с друзьями в кинотеатр, нежели попросить забрать его чуть позже назначенного времени, а значит обеспечить себе очередной допрос с пристрастием, приправленный щепоткой нотаций и упрёков. Плохих оценок Свят боялся, как огня. Находясь в компании, он никогда не веселился от рассказов о вырванных из дневника страницах или взятках для учителей, ибо со всем этим был знаком не понаслышке. Кто-то из педагогов жалел его, кто-то ругал, кто-то даже пытался помочь, но все всегда шли навстречу, стоило им познакомиться с Лавровым-старшим лично. Но если сердобольных тётечек было легко задобрить душещипательными рассказами о строгом родителе, требующем от своего ребёнка свыше его возможностей, то одного взгляда на Дрезднера с лихвой хватило, чтобы понять простую истину: с ним такие фокусы не прокатят. Кафель на стене пустил сетку трещин, и поглощённый их разглядыванием парень не сразу понял, что кто-то зашёл в туалет следом за ним. Открылся кран, раздался тяжёлый вздох, прерываемый глухим кашлем, а затем послышался знакомый голос, совершенно сбивший Лаврова с мысли: — В пятом ответ «а». В восьмом — «цэ». В предпоследнем будет две целых, девять десятых, в последнем — четыре. Остальное верно. Свят дёрнул ширинку вверх, отряхнул ладони о брюки и, привалившись к дверце, жадно вслушался в речь вошедшего. — Владимир Анатольич, вы? — горячо зашептал он, нетерпеливо отворяя щеколду. — Меня, Славка, срочно Анна Борисовна вызвала, если кто спросит. — Владимир Анатольич! — пулей вылетев из кабинки, Свят жадно вцепился ему в локоть, затряс, совершенно не чувствуя, как сам весь трясется — неизвестно, от радости или волнения. — Владимир Анатольич, вы… вы… — задыхаясь от переполняющих эмоций, он отшатнулся в сторону, густо покрываясь румянцем, — жизнь мне спасли, Владимир Анатольич! Родина вас… ах, Владимир Анатольич! — Полно, Славка, благодарностей, — Дрезднер брезгливо поморщился и покосился на немытые руки Лаврова, всё ещё плотным кольцом обвивающие его предплечье и сминающие плотную ткань пиджака. — Я к добрым людям всегда по-доброму. Беги давай, сдавать скоро. Свят прижал жилистую руку учителя ко рту, звонко причмокнул губами и, переполненный радостью, выскочил из туалета, шёпотом повторяя: — В пятом — «а», в восьмом — «цэ», в предпоследнем — два и девять, в последнем — четыре. В пятом ответ «цэ», в восьмом — «цэ», в последнем… Или в восьмом — «бэ»? А в предпоследнем? Ответы Свят перепутал, но оценку получил такую, что Дрезднеру стоило бы выписать почётную грамоту как самому великодушному на белом свете человеку.

-//-

Свят, как и любой другой подросток, хотя бы раз в жизни оказывался в такой ситуации, что единственным путём к спасению казалось только падение под землю. Последний раз он так себя ненавидел только классе эдак в седьмом, когда настрочил своей соседке по парте признание в любви аж на четыре тетрадных листа, а она в ответ на это только неоднозначно хмыкнула и отправила результат всех его трудов прямиком в мусорное ведро. Соседкой этой была Лика Самойлова, а Лавров потом каждый божий день радовался, что его чувств девушка тогда не приняла. Но сейчас он гораздо охотнее предпочёл бы провести время в компании Лики, нежели остаться один на один с Дрезднером в душном кабинете после урока алгебры. — Плохо написал, Слав, — вздохнул учитель, вынимая из потасканного чехла очки с толстыми стёклами. — Можешь лучше. Вижу, что можешь. Я уж двояк лепить не стал, но с условием, что перепишешь. — Хоть убейте, Владимир Анатольич! — Свят положил руку на сердце, пытаясь в рекордно короткие сроки состряпать на лице самое страдальческое выражение. — Не лезет мне ваша математика в такой-то обстановке. Эти, чёрт бы их побрал, — он ткнул пальцем в неопределённом направлении, — галдят, как сумасшедшие. Самому-то вам не тошно? Дрезднер устало покачал головой, надевая на нос очки и рассматривая работу, выполненную Святом в понедельник. Тяжёлый взгляд пробежался по разлинованным красными чернилами строчкам и замер на фамилии в верхнем углу. — Дубина ты, Славка, стоеросовая, — мрачно заключил он, двигая к ученику чистый лист. — Кончай исполнять, лучше делом займись. Мне тоже тут не в радость торчать. — А чё тогда торчите? Владимир Анатольевич сощурился, взглянув на циферблат настенных часов. Свят, окончательно потерявший надежду сбежать с пересдачи, игрался с ручкой, поверхностно просматривая задания. — Это ты Надежде Васильевне спасибо скажи, — ответил математик, задирая очки с толстыми стёклами на лоб и протирая лицо сухими ладонями. — Попросила подтянуть тебя. С геометрией у тебя порядок, а вот алгебра… — он приподнялся на локтях, заглядывая в работу Лаврова. — Ну, чего, голубчик, скис? Туго идёт? — Вы мне что, институтских заданий насовали? — фыркнул Свят, признав, наконец, своё позорное поражение. — Я за всю жизнь столько символов одновременно не видал, сколько у вас здесь натыкано. — Введи замену переменной, — подсказал Дрезднер, не спеша поднимаясь со стула. Губы его тронула лёгкая улыбка, когда Лавров, некоторое время бездумно рассматривавший переписанный пример, вдруг хлопнул себя ладонью по лицу, выдав громогласное: — Точня-як! Владимир Анатольевич завис ненадолго у окна, наблюдая за играющими в снежки пятиклашками. Рука его никак не отрывалась от обручального кольца, которое он нервно прокручивал на пальце с самого утра. Он бросил рассеянный взгляд на сосредоточенное лицо Святослава и, поджав губы, вернулся к созерцанию зимнего пейзажа за стеклом. — Владимир Анатольич, а почему именно математика? — Что, Слав? — коротко переспросил Дрезднер, разворачиваясь к парню. Жёлтый свет от ламп скользнул по острым небритым скулам. — Ну, почему не астрономия какая, например? Или вам на звёзды неинтересно пялиться? — Свят откинулся на спинку стула, разминая шею. — Почему математика? — Май тогда был, десятый класс. Мне девчонка одна нравилась жутко, я уже и так к ней, и эдак — дружить ни в какую не хотела. Даже в педагогический за ней увязался, хоть и не с первой попытки, но поступил. — А она чё? — Чё-чё. Замуж вышла на первом курсе. — Ну, дела, — захихикал Лавров. — Я и не думал, что вы такой романтик. — А я и не романтик, — улыбнулся преподаватель, присев на край стола. — Выдумал, чтобы скучно тебе не было. Математику просто люблю, а в политех не взяли. Вот и всё. — А вам сколько щас? За полтос уже есть? — Сорок пять. Свят присвистнул. — Да ла-адно! — протянул он. — Врёте, наверно. — Ложь — это, Славка, худшее из всего, что ты можешь себе вообразить, — мужчина снисходительно взглянул на собеседника, неуютно передёрнув плечами. — И чё, даже Хрущёва видели? — Руку, конечно, не жал, но по телевизору да, видел. — Круто… — Свят задумчиво почесал затылок, прикусывая кончик ручки. — То есть вы всегда говорите правду? Ну… вообще всегда? — Всегда. — А вчерашний поход «к Анне Борисовне»? Исключение из правил? Владимир Анатольевич оттянул воротник застиранной рубашки и нервно сглотнул. — В твоих интересах, между прочим, не возникать. Я ещё оценки не выставлял, так что ничего не помешает воткнуть тебе заслуженный трояк. — Сжальтесь, Владимир Анатольич! — Свят сложил перед собой ладони, с мольбой глядя в серые глаза напротив. — Ты, голубчик, лучше примерчик дорешивай, а не языком чеши. Пользы больше будет. — Так я дорешал, — Лавров подвинул листок к преподавателю, демонстрируя результат своих мучений. — Вот-с, полюбуйтесь. — Было бы, чем любоваться, Славка, — вздохнул Дрезднер, то и дело натыкаясь взглядом на бесконечные помарки. В глазах ученика проскользнул почти животный страх, заставивший педагога тут же поспешно добавить: — А решение верное, молодец. Но больше грязь такую не приму, так и знай. — Беспорядок — признак гения! — задумчиво добавил Свят, убирая вещи в рюкзак. — Чё вы, и Сталина, получается, видели? — С историей у тебя тоже, видимо, непорядок? — Дрезднер криво ухмыльнулся. — Скажи-ка, в каком году Сталин умер? — Ой, ну давайте без этого! Мы, в конце концов, на математике, я не обязан и здесь даты помнить! — учитель, не сдержавшись, беззлобно рассмеялся, а Свят вдруг поймал себя на мысли, что ради этого смеха готов хоть целый день строить из себя клоуна. — Так это… я типа свободен? — Типа свободен, — Дрезднер отсалютовал на прощание. Лавров ещё немного потоптался у порога, но, так и не подобрав слов для грамотного завершения внеплановой консультации, почти выбежал в коридор, подогреваемый закипающим в груди волнением. Лужин кружил около кабинета, дожидаясь освобождения друга от оков математики. Свят мрачно взглянул на него исподлобья, норовя пройти мимо, но Ваня перегородил ему путь, тыча в грудь каким-то конвертом. — Я, это, — он взволнованно наблюдал за тем, как Лавров без особо интереса рассматривал надпись «Л.Стр.» на желтоватой бумаге, — Стрельцовой накатал. Подсоби, по-братски, а? — Я что тебе, почтовый голубь? — огрызнулся Свят, отпихивая Лужина с его безответным чувством в сторону. — Я домой тороплюсь. — Ну что ты, Лаврик, в самом деле? — Ваня последовал за другом, цепляясь за его плечо потной ладонью. — Ты же с ней, вроде как, чёто крутил классе в девятом, знаешь, как подступиться. Сложно тебе, в конце концов, что ли? — Сложно. Ваня немного поворчал, но больше обществом своим докучать не стал, отстав от друга где-то у раздевалки. Как и ожидалось, Павел терпеливо дожидался своего подопечного у ворот: парень узнал его автомобиль издалека, мельком глянув в окно. Свят плюхнулся на переднее сидение, вяло поздоровавшись с водителем, на лице которого не дрогнул ни один мускул. Павел Жуков представлял собой здоровенный шкаф почти два метра ростом — сидя в машине, ему приходилось либо наклонять голову набок, а после сетовать на затёкшую шею, либо сидеть, подперев макушкой крышу. — Я тебе каждый раз говорю: не хлопай дверью, — монотонно начал он, как только автомобиль тронулся. — У отца твоего что, автосервис? Машина-то моя, мне за твои психи материальная компенсация не полагается. — Господи, — застонал Свят, — бубнил бы меньше. — У Сан-Саныча личные дела сегодня вечером, — Павел сменил тему, убавляя громкость радио. — Попросил проследить, чтобы ты добрался домой вовремя и не отлынивал от своих обязанностей. Кстати, ты опоздал. — Да-а? — не унимался Лавров. — И какие же у меня обязанности? Весь день сидеть под замком и молиться на его портрет? О таких обязанностях ты говоришь? Водитель глубоко вздохнул. К ежедневным препирательствам он давно привык: невыносимый характер достался Святу от отца, так что на каждое слово он отвечал десятью своими. К тому же, парень узнал, что Лавров-старший грозился вышвырнуть Павла, если хоть один волосок упадёт с головы его драгоценного несносного мальчишки, чем теперь активно пользовался, раз за разом пытаясь вывести мужчину из себя. И всё-таки, несмотря на многочисленные ссоры, докладывать отцу о своих обидах Свят не торопился, то ли желая испытать Жукова на прочность своим непослушанием, то ли действительно сдружившись с ним за годы, проведённые вместе. — Я говорю о выполнении домашней работы и мытье посуды, которое ты взял на себя в наказание за тройку по русскому языку в прошлом семестре, — отчеканил водитель, сворачивая на главную улицу. Свят нахмурился и отвернулся к окну, рассматривая серые кирпичные дома, ровным строем проплывающие мимо. — Можно подумать, опоздал…! — вздохнул он. — Математику, между прочим, переписывал. Для бати же стараюсь. — А с каких это пор у тебя проблемы с математикой? Лавров пожал плечами. Он, конечно, дураком не был и понимал, что содержание любых бесед позже докладывается отцу, но перспектива отхватить за упавший средний балл привлекала его много больше, чем осознание, что в голый кабинет на втором этаже его каждый раз тянуло вовсе не из-за любви к науке.

-//-

Варя стояла в прихожей, вытянув перед собой измазанные по локоть мукой руки. Владимир виновато улыбнулся, скинул ботинки и, как бы извиняясь, мазнул губами по её щеке, любовно оглаживая ладонью заметно округлившийся живот. Девушка только прикрыла глаза, терпеливо замерев в ожидании. — Пирожки давно с тобой не стряпали, — бесцветным голосом сообщила она. — Я думала, ты раньше придёшь, вместе начнём. — Пришёл бы, душа моя, непременно пришёл бы. Работы, понимаешь, много, — залепетал Дрезднер, кутая жену в объятиях. — Иди на кухню, я сейчас. Руки только вымою. — Я рассольника наварила, как ты любишь. — Варин голос зазвучал уже в соседней комнате, пока мужчина старательно тёр ладони под слабой струёй холодной воды. — Руки у тебя, Варюша, золотые! — улыбнулся Владимир, устраиваясь со своей порцией за кухонным столом. — Ешь, пока горячий, — отрезала девушка, закружив по комнате в поисках оставленной где-то скалки. Напротив Дрезднера покоился небольшой кусочек теста, терпеливо дожидающийся, когда хозяйка сотворит из него свой очередной кулинарный шедевр. — Присядь ты хоть на минутку, пчёлка моя, — усмехнулся мужчина, торопливо вытирая рукавом лужицу нечаянно пролитого бульона. Варя вымученно вздохнула, падая на трёхногий табурет. — Тревожно мне что-то, Володя. Сердце волнуется. Дрезднер уставился в тарелку, крепко задумавшись. Тишину кухни нарушало только звучное прихлёбывание, изредка прерываемое глухим кашлем. — Плохо дело, — констатировал он, кладя ложку. — Гулять бы тебе, Варя, побольше. — Я работу найти хочу. Не хочу на шее сидеть. — Куда ж тебя возьмут беременную? Нельзя, — оборвал Владимир. — Нельзя работу. Совсем загнёшься. — Деньги нужны. Деньги вообще лишними не бывают. Пройдёт эта апатия, Володенька, вся пройдёт. Бог даст сил. Вот только сил всё не было и не было. Где-то меж рёбер отчаянно теплилась надежда, которую Дрезднер целый вечер старательно глушил спиртом, в слепящей темноте перепутав её с отчаянием.

и вот, громадный, горблюсь в окне, плавлю лбом стекло окошечное. будет любовь или нет? какая — большая или крошечная?