Учитель совесть пропил

— Стрельцова, шпаргалку ко мне на стол, и поживее. Максимов, ты так косоглазие заработаешь. Я работу Бородиной видел и уверяю, что оно того не стоит. Смирнов, ты там что, на штаны свои любуешься? — Вспоминаю, Владимир Анатольевич. — А-а. Учебник в рюкзак положи да вспоминай, сколько хочешь. Ты, Гаврилов, тоже вспоминаешь, или просто так к Смирнову прижался? Эй, галёрка! — Дрезднер строго глянул на задние ряды поверх очков. — Рты прикрыли. У нас тут контрольная, а не коллективный проект. — Ну зачем, Владимир Анатольич, контрольная на шестом-то уроке? — заныл Петька, не поднимая головы с парты. — И так каждый день, блин, пишем эти контрольные, силов никаких нету. — «Сил», — на автомате поправил Дрезднер. — Ты, Крюков, продрых все уроки, а возмущаешься больше всех, — заметила его соседка — крупная плечистая девка, которую весь класс дружно сторонился. — Вот-вот, послушайся, голубчик, Кузнецову, — добавил учитель. — Математика болтунов не любит. — Да вы знаете, что нам химица устроила сегодня? Знаете? — не унимался Петька. — Зачёт, блин, по всей органике без права на ошибку! Я на эту химию положил ещё классе в седьмом, а тут — на тебе! Это же беспредел! — А литература? — встрял Лужин. — У нас экзамены на носу, дались нам эти сочинения о родном крае! — А физика! — закричал ещё кто-то. — География! — Биология! — Тишина!!! — гаркнул Дрезднер. Класс склонился над тетрадками. Мерное пыхтение Лужина и ровный стук каблуков начищенных ботинок преподавателя по поцарапанному паркету действовали крайне удручающе: сосредоточиться у Свята никак не получалось. Не то чтобы у него вообще последнее время хоть что-то получалось: мысли путались и слипались в один мерзко жужжащий комок, давящий на черепную коробку изнутри. И, будто назло, эта напасть настигала его именно на математике. — Слышь, Лаврик, — зашипел Ваня, пихая соседа в бок. — Ты чё затрясся-то? Исчерпав надежду на «да щас пройдёт», Лавров без сил повалился вперёд, больно ударившись лбом о деревянную поверхность парты. Даже не стал сопротивляться, когда друг дёрнул его за волосы на затылке, пытаясь поднять голову, и разместил широкую ладонь на красном и мокром от пота лбу. Дрезднер бросил на парней обеспокоенный взгляд, затем медленно перевёл его на часы. — Лавров, ты в порядке? — Конечно, он в порядке! — вмешалась Кузнецова. — Их с Крюковым надо в театр сдать, там от них проку больше будет. Бестолочи! — Ишь, раскалился! — заключил Лужин, одёргивая свою руку и потряхивая ею так, словно действительно обжёгся. — Да он, Владимир Анатольич, медленно, но верно эволюционирует в печку. Скоро картошку на нём жарить будем. — Горе ты луковое, Лавров. Иди-ка прогуляйся до медпункта, — с некоторым сомнением предложил Дрезднер. — Проводи его, Ваня, а то свалится ещё где-нибудь. Ване два раза повторять не пришлось: он выскочил в коридор, по дороге швырнув пустую тетрадь на учительский стол и совершенно забыв забрать с собой расклеивающегося товарища. До медкабинета Свят добрёл на автомате, Лужин понуро тащился рядом, придерживая товарища за локоть. Медсестры на месте не оказалось, поэтому Лавров дожидался её уже в полудрёме, устроившись на кушетке. Ваня кружил рядом, разглядывая подписанные незнакомыми названиями склянки на полочках. Свят пришёл в себя, пробыв в бессознанье, как ему показалось, целую вечность. Лужина отправили домой вместе со всеми, а медсестра, объявив о скором прибытии отца, снова удалилась, оставив за собой густой табачный шлейф. Оставшись в одиночестве, парень уставился в потолок, считая многочисленные трещинки. Глаза невыносимо жгло, но смыкать он их не спешил: с минуты на минуту должен был приехать отец, который, если вовремя не оказать сопротивление, способен спокойно обшарить все существующие карманы его рюкзака. Все позорные оценки из тетради Лавров благополучно вырвал, а вот показывать отцу сигареты — или, ещё хуже, делиться с ним — он был не готов. Задрожала дверная ручка и внутрь кабинета просунулась чья-то голова. Прогремел бодрый голос, обращающийся к профилю Свята, который, стоило ему разобрать личность посетителя, тут же превратился в анфас: — Что же это ты, товарищ Лавров, затемпературил? — Убедившись в том, что медсестры нет поблизости, Дрезднер плотно прикрыл за собой дверь и, ловким движением придвинув к кушетке стул, уселся на него, складывая руки на спинке. — Признавайся, моржевал что ли все выходные? — Курить на балкон бегал, — мрачно отозвался парень. — Батя дома запер на два дня. — Да? И в чём же ты провинился? — Математику пересдавал да явился поздно. Он думает, я гулять с девками бегаю, а не науками занимаюсь, вот и запер. А мне курить ещё где, если не на балконе? — Эх ты, дурачина! — раздосадовано воскликнул педагог. — Молоко на губах ещё не обсохло, чтоб к сигарете прикладываться. — А это не ваше, Владимир Анатольич, дело, — Свят нахмурился, предвкушая длинный перечень нотаций, который Дрезднер готовился ему зачитать. Но, на удивление, математик только мягко улыбнулся, вскидывая руку, чтобы проверить время. — Тебя заберёт кто-нибудь? Я бы мог такси тебе поймать до дому, если хочешь. В каком районе живёшь? — Отец… заберёт. — Парень замялся, сражённый проснувшейся в теле хлипкого учителя настойчивости. — Понял. Воцарилось молчание. — А вы чё пришли-то? — Тебя проведать, — коротко ответил Владимир Анатольевич и, немного погодя, скромно добавил: — Заодно с родителями твоими познакомлюсь. — А это зачем? — заволновался Свят, комкая в пальцах брючную ткань на коленках. — Ради благого дела, Славка. Об успеваемости твоей потолковать. — Не надо! — взмолился Лавров, соскальзывая с кушетки в колени к Дрезднеру. — Волод… имир Анатольич, я тебя… вас… вас как человека прошу! — Безбожно путаясь в местоимениях, он в бессильном ужасе ухватился за сухие ладони преподавателя. — Он голову мне открутит, не говорите ничего! — Да не верещи ты раньше времени! Ишь, извёлся! — брезгливо сбросив с себя чужие руки, математик отодвинулся на самый краешек стула, увеличивая дистанцию. — По моей же вине дома проторчал. Объясню, как да куда, может, времени тебе после уроков выбью, чтоб математику подтянуть. Неприятно мне тройки тебе лепить. — А мне — вам на ручку харкать. — А ты так делал? — Ещё как. Только не вам — Анне Борисовне. — Анне Борисовне и я бы с радостью… плюнул, — беззлобно рассмеялся Дрезднер, грамотно заменив грубое просторечие. — А она что? Сильно ругалась? — Прямо бушевала. Я думал, стёкла от её визгу полопаются. — Молодец, Славка. Больше таким не промышляй, а то худо будет. Оба замолчали, неловко отвернув друг от друга головы. Свята снова начало клонить в сон: он сидел на краю кушетки, подперев кулаком подбородок и прикрыв глаза. Наконец, дверь кабинета распахнулась и следом за классным руководителем и медсестрой в комнату вошёл высокий усатый мужчина в фуражке и грузной кожаной куртке. Увидев сына, он недовольно сморщил нос, а после вежливо подал Дрезднеру руку, представляясь: — Лавров Александр Александрович, — отчеканил он, крепко пожимая ладонь преподавателя. Свят вновь бросил на него умоляющий взгляд, но математик в его сторону не смотрел. — Рад встрече, Александр Александрович, — Дрезднер лучезарно улыбнулся, но от присутствующих не укрылась напряжённая дрожь в голосе. — Владимир Анатольевич, учитель математики. — Ах, математики? — Лавров-отец скрестил руки на стыдном месте, искоса поглядывая на сникшего ребёнка. — И как у Святослава обстоят с ней дела? — Знаете… неплохо. — Свята словно пронзило электрическим разрядом. Он задрал голову и ошарашенно уставился на учителя, грозясь выдать их обоих с головой. Надежда Васильевна поправила очки в толстой красной оправе, заинтересованно слушая рассказ коллеги, и только одна медсестра никакого участия в сцене не принимала, усевшись за стол и начав листать журнал мод. Дрезднер продолжал: — На олимпиаду бы его отправить, по-хорошему. Я бы даже пару часиков на неделе ему выделил, так сказать, для общего развития. В апреле турнир один будет проводиться, может, слышали… — Очень рад, — оборвал его мужчина, по-хозяйски устраивая свою ладонь на плече сына, и обратился уже к Святу: — Поехали домой, артист, хватит бациллы распространять. Спасибо вам, Владимир Анатольевич, за бдительность. — Счастливо. Выходя из кабинета, Лавров-младший всё-таки обернулся к учителям, виновато улыбаясь. Дрезднер покосился на Надежду Васильевну и, убедившись, что та уже переключила всё внимание на беседу с медсестрой, подмигнул Святу. Парень отвернулся, сжимая челюсти: щёки теперь полыхали вовсе не от жара.

флоты — и то стекаются в гавани. поезд — и то к вокзалу гонит. ну а меня к тебе и подавней — я же люблю! — тянет и клонит.

-//-

Свят вернулся в школу через пару дней: отец не позволил отлынивать от учёбы дольше даже под предлогом слабости и головной боли. Бесконечно жалуясь, Лавров тащился вслед за Лужиным на второй этаж, уныло волоча за собой рюкзак. Сосед не слушал его, уверенно шагая вперёд и периодически оглядываясь на проходящих мимо девчонок. Математик опаздывал, а в сердцах вымотанных ребят загорелся огонёк надежды. Смирнов даже вышел в коридор, остальные сверлили взглядом минутную стрелку, отсчитывая секунды. На одиннадцатой минуте вошёл Дрезднер и, рассыпаясь в извинениях, суетливо начал выкладывать из портфеля свои вещи на стол. Класс обречённо вздохнул. Как только Владимир Анатольевич приступил к теме, дверь распахнулась и в кабинет ввалился Костя. Особо не церемонясь, он направился к своему месту, игнорируя свирепый взгляд Дрезднера. — Ничего не забыл, профессор? — холодно спросил он, складывая на груди руки. — Да вроде всё на месте, — Костя, для верности, похлопал себя по карманам и пожал плечами. — Не выделывайся. Ты, вообще-то, опоздал. — Вы тоже. Дрезднер глубоко вздохнул, прикрыв глаза. Смирнов оскалился и облокотился на спинку стула, упиваясь собственным триумфом. Свят скрипнул зубами: с каждым днём поведение одноклассника всё больше и больше выводило его из себя. Остаток урока комментарии навязчивого ученика преподавателем упорно игнорировались. Дрезднер увлечённо рассказывал о тригонометрических уравнениях, не спеша прогуливаясь между рядами. Наконец, он приземлился за учительский стол и, просмотрев список учащихся, прижал ногтём одну из фамилий. — Пенкин, твой выход. Двести третий номер. Свят оторвал тонкую неровную полоску от страницы черновика, нацарапал на нём небольшое послание, сложил вдвое, добавил, для верности, «откроешь — вмажу, если не Володя», ещё раз сложил и, оставив финальное «Дрезднеру», ткнул кулаком впереди сидящего. — Швырни в Дрозда, — зашипел он, не дожидаясь, пока сосед обернётся. — Сам швырни! — запротестовал Игорь Ласточкин, отодвигая свой стул. — Меня в свои преступления не втягивай! — Слабак! — заключил Свят и осмотрел класс, отыскивая соучастника, готового помощь осуществить коварный план. Петька Крюков, заметив его, сразу зарылся носом в тетрадку, прикрывшись локтём. Илья Максимов искоса глянул на соседа слева, а затем протянул в проход руку ладонью вверх, предлагая свою кандидатуру. Свят возможности не упустил и, быстро сунув однокласснику записку, вернулся к задаче. Максимов, в свою очередь, бросил бумажку на учебник Бородиной, а та передала её дальше. Когда записка дошла до последних парт, Смирнов, надменно улыбаясь, начал было добираться до её содержания, как вдруг пересёкся взглядами со вспыхнувшим Лавровым. Костя замахнулся, собираясь, наконец, доставить письмо адресату, как вдруг Дрезднер стрельнул глазами в его сторону, приподняв брови. — Неси-ка сюда, Смирнов. Поведай, что там у вас за слушок по классу побежал. — Это Лавров пустил, — живо наябедничал Костя, вываливаясь в проход между рядами. Бросив бумажку на стол учителя, он развернулся на пятках и, показав другу язык, так же не спеша поплыл к своему месту. Неуверенно оторвав взгляд от пляшущих чисел на разлинованных листах, Свят вытянул шею, надеясь узреть реакцию преподавателя во всей красе. Дрезднер надел очки и, отдалив записку на несколько сантиметров от глаз, начал читать. Лицо его с каждой секундой темнело и вытягивалось, а уши окрашивались в яркий свекольный цвет. Отложив послание в сторону, он повернулся к Пенкину, пробегая взглядом по решению. Свят всего лишь сказал, что хочет увидеться после уроков. Ну, а ещё очень неразборчиво добавил, что Владимир Анатольевич ему до ужаса нравится. Через несколько минут запищала свеженькая «нокия». Дрезднер тут же судорожно схватился за неё и, коротко извинившись, удалился, прикладывая телефон к уху. — Видал, чё препод даёт! — прокомментировал Лужин. — Уже с мобилой ходит — фраер! Лавров только отмахнулся, неодобрительно морщась. Пенкин завершил своё решение и теперь неловко озирался на дверь, ожидая, когда учитель его оценит. Бледный, как смерть, математик вернулся в кабинет, нервно дёргая ворот педантично застёгнутой на все пуговицы рубашки, а после, даже не глянув на старания Вадика, начал торопливо собирать вещи. — Ребята, — почти с мольбой обратился он к классу, — случился небольшой форс-мажор, мне немедленно нужно вас покинуть. Не обидитесь, если сами полчасика доработаете? — Не обидимся, Владимир Анатольич! — пообещала за всех Кузнецова, сверкая глазами. Из всего класса, казалось, она надеялась свинтить сильнее всех. — Не вздумайте только убегать. — Не с первой попытки застегнув портфель, Дрезднер написал на доске несколько номеров и ещё раз осмотрел присутствующих. — Кто староста? — Я, — Игорь Ласточкин поднялся с места, гордо задрав подбородок. — Останешься за главного. Фамилии нарушителей порядка выпиши и мне потом список предоставь, поставлю двойки. Если успею вернуться, то классную работу у всех проверю, так и знайте. На удивление, угроза произвела эффект: даже Смирнов тихо сидел на своём месте и игрался с карандашами Гаврилова. Ласточкин, озираясь, как сокол, по сторонам, прищурив мелкие глазёнки, важно поглядывал на одноклассников свысока, постукивая ручкой о приготовленный специально для Дрезднера листок, в котором до конца урока так и не появилось ни одной фамилии. Лужину курение в форточку он простил, выбив из него двадцать копеек в качестве взятки. Когда до звонка оставались считанные минуты, дверь решительно распахнулась и на пороге выросла тонкая угловатая фигура Веткиной Анны Борисовны. Завуч повертела брезгливо наморщенным клювом-носом, ещё сильнее поджала губы-ниточки и, так и не обнаружив математика в кабинете, уронила убийственный взгляд на Лику Самойлову. — Где Владимир Анатольевич? — бесстрастно спросила она. Лика долго хлопала ресницами и, так и не найдя достойного ответа, пожала плечами. — Чё она шляется-то сюда каждый день? — процедил Лужин, в спешке выбросив тлеющую сигарету в окно. — Гнездо у неё здесь что ли? — Вышел военруку помочь, — среагировал Крюков, приковывая к себе внимание педагога. — Мы, блин, автомат на уроке разбирали, его чё-то заклинило. Но обещал вернуться. Как в мультике, блин! — И за это время его отсутствия вы успели дорешать задачу и начать бездельничать? — Она ткнула тонким изогнутым пальцем в решение на доске, в её голосе зазвенели истеричные нотки. — Так это я не дорешал ещё! — тут же подхватил Свят, незаметно для Анны Борисовны пригрозив кулаком настоящему автору решения. Пенкин сконфузился и возражать не стал. — Владимир Анатольич вышел, а я без его помощи, как без рук. Вот и присел, чтоб дождаться и ошибок не наделать — кому понравится ошибаться? У меня, понимаете, колени больные, стоять подолгу знаете, как больно? — продолжал заливать Лавров. — Заодно решение спишу — вы видали эти уравнения вообще? Три-го-но-мет-ри-чес-ки-е! Не ровня вашей литературе! Взгляд Веткиной замер на подчёркнутой волнистой линией надписи «ответ». Лицо её покраснело от злости. — Врёте вы всё! — гаркнула она, обрывая Свята на полуслове. — Ни стыда ни совести, что у вас, что у математика вашего! Доложу-у!.. — На кого вы, Анна Борисовна, доложите? В дверях стоял Дрезднер собственной персоной. Ветка охнула, поморщилась, снова охнула, а после направила всю свою желчь на него. — Как вы смеете оставлять класс без присмотра на длительное время, Владимир Анатольевич! — выла она, размахивая руками, точно в каком-то припадке. — Вы хоть знаете, что они могли натворить? Бандиты!.. А если бы закурил кто, а если бы в окно сиганули, а если бы… — Ах, если бы, ах, если бы, не жизнь была б, а песня бы… — мечтательно протянул Крюков, вызывая одобрительный гул со стороны одноклассников. Ветка затряслась, то сжимая пальцы в кулак, то разжимая. Математик её не слушал, только благодарно глядел на Свята и улыбался непривычно широко, в кои-то веки не скованный стеснением. — Спасибо, — одними губами шепнул он. Ученик в ответ робко заулыбался. — Ещё одна такая выходка, и, клянусь, я сделаю всё возможное, чтобы вы распрощались с этим местом! Безобразие! Недопустимо! Анна Борисовна удалилась, победно хлопнув дверью, и класс долго слушал удаляющийся стук её каблуков по полу. Лавров всегда думал, что в состоянии злости у неё в голове срабатывает механизм, способный воспроизводить только две фразы: «безобразие!» и «недопустимо!» — Так каков ваш вердикт, Владимир Анатольич? — спросил Свят после урока, оставшись в опустевшем кабинете наедине с учителем. — Найдётся для меня время? — Если хочешь провести дополнительное занятие, то я с радостью пойду навстречу. Только назови тему, которую ты не понял, — Дрезднер вывел аккуратную пятёрку напротив фамилии Пенкина и посмотрел на Лаврова. — Либо каракули свои расшифруй — двадцать лет учителем работаю, а ничего не разобрал. — Я по другому вопросу, Владимир Анатольич. Мне свидание не с математикой нужно, а с вами лично. — Правда? Зачем? — он задрал очки на лоб, опуская взгляд на сцепленные в замок руки. Свят переминался с ноги на ногу, блуждая глазами по кабинету. Былая решительность испарилась, уступив место стыдному волнению. Дрезднер вздохнул, догадавшись обо всём самостоятельно. — Боюсь, это просто нереально, — сказал он. — Но мне казалось… — Вот именно: казалось. Я не хочу лезть в твою голову и выяснять причины этого… недоразумения. Мне нужно идти. — Подождите, Владимир Анатольич! — осмелев, Лавров вцепился в запястье учителя, стоило тому подняться с места. — У нас завтра физ-ра последним, давайте в двенадцать, как урок начнётся? Я сбегу, слышите? В курилку, а? Придёте? Владимир Анатольич, придёте? — Приду-приду. Вот уцепился-то, клещ! Иди на уроки, кому говорю! — бурчал Дрезднер, тряся рукой в попытке освободиться. Свят закинул рюкзак на плечо и выкрикнул уже на выходе: — Вы обещали, Владимир Анатольич! Не насвистите! Дверь хлопнула. Учитель вздохнул, вынимая из кармана телефон. На экране опять высветилось имя жены. — Да, Варюшенька? — Пронесло, — она наверняка улыбалась. — С доченькой всё отлично. — Понятно, — Дрезднер тяжело вздохнул, сжимая пальцами переносицу, и отвернулся к окну. — Я рад. — Надеюсь, проблем на работе не было? Прости, что пришлось так тебя выдёргивать, просто я сама… — Всё хорошо, Варь, — взгляд зацепился за светлую макушку во дворе, бодро шагающую к припаркованному за воротами школы автомобилю. Продолжение Вариной речи Владимир уже не слышал.

-//-

— Святослав! Отец стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост, и, красный от напряжения, разговаривал с кем-то по телефону. Подав сыну трубку, он сделал шаг в сторону и сложил на груди руки. Свят прижал телефон к уху, с трудом сглатывая вставший в горле ком. — Да? — Тетрадку ты какую-то сдать забыл, говорит, — задумчиво добавил Александр Александрович, пальцем вытирая пыль с деревянной картинной рамы. — Свят? Святик… — затрещала трубка голосом математика. Лавров едва сдержал улыбку, наматывая на палец телефонный провод. — Добрый день. Я, знаешь ли, по какому поводу… — Здравствуйте, Владимир Анатольич, — севшим голосом запоздало произнёс он, искоса поглядывая на отца. Мужчина рассматривал портрет Аракчеева на стене, старательно делая вид, что на суть разговора ему совершенно наплевать. — Да-да, здравствуй… Я по поводу завтра. Зря мы это затеяли, уж пойми меня правильно… Не получится ничего у нас. — Ах, точно! У меня, понимаете, Лужин домашку списывал, а вернуть не вернул, паразит! — вдруг оживился Свят. Лавров-отец приподнял брови, зажимая в уголке губ сигарету. — Я принесу завтра, честное пионерское! — Нет, Слав, ты не так понял… — В новой теме, если честно, не очень разобрался, да. Если у вас есть время, то я бы хотел с вами обсудить пару заданий, — продолжал парень, поворачиваясь к зеркалу, где увидел не школьного авторитета и грозу местной шпаны, а обычную кисейную барышню, страшно раскрасневшуюся от обыкновенного телефонного звонка. — Свят, не придуривайся. Мы оба знаем, что то, чего ты от меня требуешь, просто недопустимо. — Завтра после пятого? Забились, — строгий отцовский взгляд заставил мгновенного поправиться, — договорились, то есть. До свиданья. Александр Александрович удовлетворённо кивнул и ушёл курить на балкон. Святослав повесил трубку, беспомощно припадая лбом к стене. Тоже знал: не получится.

у прочих знаю сердца дом я. оно в груди — любому известно! на мне ж с ума сошла анатомия. сплошное сердце — гудит повсеместно.

-//-

Свят, стараясь не затоптать любовно взращенную восьмиклассниками клумбу, подобрался к нужному окну и, приподнявшись на цыпочки, схватился за решётку, пытаясь заглянуть внутрь здания. Дрезднер сидел за столом в учительской, низко склонившись, а рядом с ним что-то бестолково щебетала учительница английского. Больше в учительской никого не было. Свят на сегодня отменил для себя не только физкультуру, но и биологию: сиганул в окно, пока учительница бегала жаловаться на подброшенную в ящик пятиклассниками дохлую мышь. Услышать трагичную историю Лужина о том, как друга похитили инопланетные создания, целиком не удалось: кому-то в классе стало холодно и окно закрыли, оставив Лаврова на улице совсем одного. На место встречи идти было слишком рано, поэтому он занимал себя всем, чем мог: подёргал рябину, поплевался косточками в окно Анны Борисовны, еле унёс ноги от разъярённой завучихи, покурил, заглянул в пару кабинетов, напугал какую-то шпану, сперевшую у родителей сигареты, стрельнул у них одну, погладил бродячую кошку, порвал-таки куртку, зацепившись за ветку, ещё покурил, добрался по учительской. Дрезднер захлопнул журнал, поставил его в секцию и начал одеваться. Свят заторопился. Учитель показался спустя десять минут, ставших для Лаврова целой вечностью. — Всё меня ждёшь? — окликнул он. Вместо ответа парень кивнул, для чего-то стаскивая с головы капюшон. — Пришёл… — прошептал одними губами. — Не надует тебе уши-то? — спросил Дрезднер, останавливаясь напротив Свята. — Ты мне больше дифирамбы в записках не пой. Я ведь и потерять их могу, тогда оба по шее получим. И в стол не клади — любят у нас по чужим вещам пошариться. Лавров, на всякий случай, ещё раз кивнул. — Я вам тетрадь принёс. Я же и правда вчера не сдал. — Не сдал, — эхом повторил Владимир Анатольевич, окидывая взглядом окрестности. «Курилкой» школьники называли небольшой закоулок между зданием спортивного зала и жилым домом, куда не выходили ничьи окна. Те, кто чтил местные порядки, соваться сюда не решались, а учителя разгонять курящих ленились. Более того, некоторые даже пополняли их ряды на переменах, делая вид, что с молодёжью не знакомы. Свят ковырял носком кроссовка грязный снег. — Изволь уже объяснить, зачем ты меня сюда позвал, — прогремел над ухом голос Дрезднера, заставивший вздрогнуть от неожиданности. — А вам не хочется просто помолчать со мной? — Хочется, — честно ответил математик, глядя Лаврову в глаза. Свят нерешительно сделал шаг к нему и обнял учителя почти невзначай, грубовато сжимая пальцы на чужих плечах. Дрезднер напрягся, машинально оглянулся по сторонам, но не отстранился. — Люди же везде, Славка. — Врёте. На уроках все. — Ты же не на уроке. — Владимир Анатольич… Володя… — вымученно выдохнул Свят, не теряя надежды. Он уткнулся лицом в ворот чужого пальто и крепче прижал Дрезднера к себе, словно тот пытался высвободиться. — Нет никого. Ну побудь ты со мной, а? Учитель расслабился, принимая поражение. Рук он не поднимал — стоял ровный, как палка, позволяя Лаврову беспомощно жаться к его телу, отчаянно пытаясь выжать из него взаимность. — Не того ты человека, Славка, выбрал, — произнёс Дрезднер, согревая дыханием чужую макушку. — Посмотри на меня: уже за сорок, за душой ни гроша. Я ничего тебе не дам, кроме своей математики. — Я, думаешь, наврал в записках? Мне всё равно, сколько у тебя там ещё аргументов, я никуда не уйду. — Тебе бы, голубчик, о девчонках сейчас думать… — Не хочу о девчонках, — протестовал Свят. — Нахуй мне эти девчонки? А без тебя я, Володя, жить не смогу. — Сможешь. — Пиздишь. Откуда ты можешь знать? Лавров зажмурился, ощутив горячую мягкую ладонь на спине, от которой вдоль позвоночника разлилось липкое тепло. Будто не было и Лики Самойловой, и Варвары Игоревны, и математики — вообще ничего не было. Были только неубедительные отговорки Дрезднера, редкие всхлипы Свята, жадно комкающего грубую ткань пальто и тихо поющая из чьего-то окна Алла Борисовна.

земных принимает земное лоно. к конечной мы возвращаемся цели. так я к тебе тянусь неуклонно, еле расстались, развиделись еле.

— Так я тебе нравлюсь или ты просто не хочешь меня обидеть? — Прости, Слава. — За что? — За то, что обидеть придётся в любом случае. Пацаны увидят — засмеют.