Учитель совесть пропил

Крюков женился: красиво, с размахом, поперёк всех его планов и финансов, на неказистой коллеге с тяжёлым свинцовым взглядом и осложнениями после ковида. В солнечном, сверкающим чистотой ЗАГСе она висела у Петра на плече тонкой обессиленной травинкой и то и дело со страшной силой кашляла в кулак. Свят морщился, вздыхал и жалел её. А на банкете морщился, вздыхал и обнимал покрепче за талию младшую сестру невесты Оксану, пожелавшую во что бы то ни стало выволочить его на танцпол и закружить в пьяном вальсе. Учился заново дышать — иначе начал бы чернеть. Вышел в люди с опаской, долго привыкал к озлобленным взглядам и сам отрабатывал такой же — безумный, подёрнутый желтизной от проблем с печенью. Набрался сил, схватился за дверную ручку в поликлинике, как за спасательный круг, в коридоре даже плечи расправил от немой гордости за себя — и плевать, что вся очередь косится. Терапевт только гнул вверх-вниз брови и причитал: «А о чём вы, Лавров, думали? Столько пить…» После старенькой хрущёвки условия в стационаре казались курортными — что-то колят, чем-то поят, иногда кричат, но не дают загнуться. Свят слушал целый день дребезжание каталок по паркету, играл с соседями по палате в карты, всё время молчал, жадно впитывая информацию извне — слишком долго находился в депривации. Реабилитация после резекции имела успех почти ошеломительный: Лавров быстро шёл на поправку, чаще улыбался и уже практически не жалел, что не позволил себе умереть в темноте Володиной комнаты. Девочки-практикантки, сопровождавшие его на операцию, после выписки смотрели ему вслед с какой-то отчаянной гордостью, словно уверенные в том, что долго он так не протянет. На свадьбе увиделся с одноклассниками — такими же постаревшими и изломанными, теми, что остались в живых. Костя Смирнов не приехал, ссылаясь на важные гендиректорские проблемы, Лужин посвятил себя ковырянию в машинах за гроши, зато в столице, Катя Бородина не осилила медицину и всё празднество глядела на Свята с молчаливым пониманием алкоголика. Одна Лика Самойлова сохраняла уверенный и вполне довольный жизнью вид — ровно до тех пор, пока стертый с лица тональник не обнажил пожелтевший синяк. Её Святу было особенно жалко, особенно после того, как глубокой ночью она выползла вместе с ним на крыльцо и стыдливо призналась, что беременна четвёртым и ужасно боится ехать домой. Букет ловили без особого энтузиазма и в основном те, кто успел до этого осушить пару бокалов. У счастливицы было странного зелёного оттенка платье и толстая оправа очков. Свят долго разглядывал её, пытаясь вспомнить, откуда её лицо кажется знакомым, а когда понял, стрельнул у жениха сигарету и поспешил раствориться в темноте улицы. Дочь Дрезднера слегка прибавила в весе, перекрасилась в блондинку и заметно похорошела. С улицы Свят невольно засмотрелся, как она, чуть выпятив губы, водила по ним персиковой помадой, любуясь на себя в коридорное зеркало. Поймав на себе его взгляд, она странно заулыбалась, спрятала помаду в сумочку и вышла на крыльцо. — Здравствуйте. Лавров кивнул, отчего-то смущаясь. Последняя их встреча застала его маленького и разбитого, по уши утонувшего в собственном горе. Сейчас он стоял в нём по колено, совершенно обессиленный, но не теряющий веру в светлое недалекое будущее. — Хорошо выглядите, — вежливо заметила Катя. Свят скривил губы, раздражённый такой откровенной ложью. — Откуда их знаете? — он перевёл тему, разглядывая зажатую между пальцев сигарету. — С Машей учились вместе, — она неловко замолчала, поправляя причёску. — А вы? — Петька — друг детства. Выручал меня пару раз. Катя хмыкнула, бросив на Свята короткий многозначительный взгляд. Ему невыносимо захотелось сбежать: собеседница не только не скрывала своей неприязни к Лаврову, но и слишком явно глумилась над его униженным положением. Тайна, связывающая их, вмиг истончилась и стала невероятно хрупкой, готовой расколоться на части от любого её неосторожного слова. — Пётр — хороший человек, — продолжила Катя после длительной паузы. — Маше с ним повезло. И вам тоже. — Это точно. Он-то уж не предаст. Свят понятия не имел, может ли Петька предасть: он запомнился ему хулиганистым карликом с кульком семечек в руке, постоянно хвостом бегающим за Смирновым. Костя редко замечал его неоспоримый вклад в их дружбу, а Крюков, как зашуганный пёс, лижущий бьющую руку, до последнего соглашался терпеть невыносимый характер товарища. Катя поджала губы, быстро уловив настроение Свята. Он курил, украдкой разглядывая её профиль, точно срисованный с отца: длинный нос с небольшой горбинкой, низко посаженные брови, аккуратный подбородок. Зажав губами сигарету, Свят стянул пиджак и накинул его Кате на плечи. Она вздрогнула, озадаченная широким жестом, и тихо поблагодарила. — Как ваша мама? — спросил Лавров наугад, ёжась от ночной прохлады. — Почему вы интересуетесь? — Катя явно не спешила открываться, всё ещё с опаской выдерживая дистанцию. — Да так. Не берите в голову. Свят выбросил сигарету в урну и сунул руки в карманы, разглядывая белый диск луны на тёмном покрывале неба. — Мама хорошо, — осторожно начала Катя, проследив за взглядом Лаврова. — Замуж вышла, на продажу всякое вяжет. Я ей соцсети показала, осваивается потихоньку. Кардиганы свои снимает. Свят сдавленно улыбнулся, согретый невесомой радостью. Варя наверняка ненавидела его всем сердцем, а он хранил глубоко в себе слабую надежду, что хотя бы она сможет пережить предательство, раз основной удар он героически решил взять на себя. Сердце кольнуло крохотной, болезненно точной иглой: не было никакого удара, не было в страшном ожидании, длиною в вечность, ничего ценного. Свят просто бесконечно жалел себя. — Можно я вам тоже вопрос задам? Лавров осторожно кивнул, судорожно сглатывая волнение. Любое неосторожное воспоминание могло разрушить всё то шаткое душевное спокойствие, что он так нежно выстраивал в наркодиспансере, а после — на съёмной за копейки квартире. На удивление, Павел откликнулся на просьбу помочь наконец оставить Володино гнездо и найти нечто приличное за скромную зарплату охранника. Денег Свят не взял: не был уверен, что сможет отдать, что не сорвётся. Не пил уже больше года и невероятно гордился той очнувшейся частицей разума, когда-то едва не потонувшей в алкоголе. — Как вы сейчас? Ну… держитесь? Лавров рассмеялся, огорошенный невинным вопросом. Катя испуганно захлопала ресницами и отшатнулась, едва не подвернув ногу от резкости. — Иногда сам поражаюсь тому, какая громадная сила может быть заключена в человеке, — ответил Свят. — Я глубоко зависимый алкаш, который за два года встал на ноги — не удивительно ли? А думал, что больше не смогу ходить — только ползти. Ползти по кровавому следу, оставленному Дрезднером на свежем снегу. Ползти по его стопам к одинокой и мучительной смерти. От пьянства. От горя. — Скажите, где похоронили вашего отца? Замолчал так же резко, как решился заговорить об этом. В его смерть не верилось, отчаянно хотелось убедиться лично, поймать за хвост ускользающую надежду: а вдруг все врут, вдруг ошибаются, вдруг хотят забить Свята злыми словами, сломить, уничтожить его. Лавров перестал ждать, но не переставал верить. Катя долго молчала, равнодушно глядя в звёздное небо. Уголок рта пополз вверх, и Свят прикрыл рот рукой, пряча улыбку. Если он там — зажигает ли он звёзды? Скандирует ли Маяковского с высоты небес, чтобы сердечным стуком очутиться в рёберной клетке Лаврова — там, где ему грелось место все эти годы? Набрался смелости в последнюю среду сентября. Приехал в указанное Катей место, как полагается, с цветами — самыми хиленькими, как символ увядающей любви, зато живыми, как остатки Свята, оставленные Дрезднером в этом несчастном мире. Морозное утро отрезвляло, за высокими железными прутьями забора осенней прохладой ещё дышала жизнь. Лавров зачем-то оглянулся на ворота кладбища, шмыгнул носом и побрёл по неровной дороге-Стиксу в самую чащу царства мёртвых. У Свята не было лиры, сам он мало напоминал Орфея, да и явился не с целью вызволять свою Эвридику, давным давно разложившуюся на углерод, но у него было то, над чем не властно время, чего не отнимет разделяющая их смерть — имя. Калитку на сороковой день никто не закрыл: так и распахивала страшную пасть, привязанная бечёвкой к оградке. Свят застыл, едва увидев его серые, потускневшие глаза, грустно глядящие из-за высокой травы. Выронил цветы, бросился к могиле, дрожа от нахлынувших вмиг эмоций: Володя казался таким живым, таким осязаемым, но отчего-то неизменно далёким и недоступным. Стерев с надгробия пыль рукавом, Лавров впился взглядом в фотографию, не в силах опустить его на дату смерти. — Володенька… — сдавленно выдохнул он, прикрывая руками голову. Закурить при нём почему-то не смел — даже пошевелиться боялся. Свят ясно осознавал: так бывает лишь раз. Дрезднер смотрел на него с фотографии с привычной укоризной, с замершим «Славка» на сухих губах, с невыносимой тоской обманщика, осознающего тяжесть своего преступления. Лаврова захлестнуло волной ярости, он вцепился дрожащими пальцами в траву, остервенело дёрнул на себя, словно пытаясь достать из-под земли Володину душу, а не пущенные сорняками корни. Он был уверен: дрезднеровская душа именно под землёй, втоптана так же глубоко, как когда-то был втоптан он сам. Когда-то его надежды хватило бы на весь район, сейчас же, на просевшей могиле, он едва мог согревать ею себя. — Я думал, что больше не смогу вернуться к жизни, не найдя тебя на дне, на которое спустился, — сипло заговорил он, судорожно хватая ртом воздух. — Ты научил меня любое «никогда» превращать в мгновение. Ты доказал, что то, что я ценил и берёг все эти годы, имело смысл только для меня. Я не хочу больше так жить. На прощание долго стоял, нависая чёрной тенью над Володиной фотографией. Большое чувство за грудиной трепыхало и разливалось по артериям ядовито обжигающей яростью. По дороге обратно обернулся — чтобы не тянулся следом, чтобы погряз в жестоких руках Аида. Калитку закрыл.

на теле твоем — как на смертном одре — сердце дни кончило.

— Алло? Оксана? — облегчённо выдохнул, когда собеседница доброжелательно защебетала в ответ. — Это Святослав. Не хотите сегодня поужинать? Покрутил сигарету в пальцах, затянулся в последний раз и следом за ней выбросил в урну всю пачку. Ведомый непривычной лёгкостью, запрыгнул в машину к Павлу, мягко улыбаясь мягкому женскому голосу в трубке, и, последний раз взглянув на кладбище, одними губами шепнул: — Прощайте, Владимир Анатольич.