Учитель совесть пропил

Висящая мешком ткань на теле — тяжесть, холод — данность, сознание окончательно спуталось дикостью. Свят не выспался: всю ночь под окнами голосили песни про любовь и юность. Отмечался конец рабочих будней, но всеобщего веселья Лавров разделить не мог: сложно радоваться пятнице, когда их на неделе семь штук. В животе с самого утра плескалось только светлое нефильтрованное Свят отчётливо услышал трель звонка в коридоре, но открывать не спешил: никого не ждал. Лужин давно женился, уехал из города и перестал выходить на связь, отца похоронили прошлой осенью, а соседка, которая иногда заглядывала в гости, недавно улетела на отдых и вернуться не обещала. Цивилизация казалась полным идиотизмом. Фразу «жизнь — боль» Свят ненавидел, считал её глупой и затасканной. А жить и правда было до чёртиков, до бешенства больно. Черпать тёмные, тягучие мысли чайными ложками, вытаскивать себя из постели по утрам, поглощать гигабайты информации из телевизора, стараясь заглушить нескончаемый звон в черепной коробке — больно. Сам как флюгер — вертелся туда-сюда, слабый и истрёпанный, а ветер хлестал по всем местам, до которых мог дотянуться. Хотелось, умирая, стоя на локтях, плюнуть себе в лицо и влепить следом наотмашь — вставай, дурак, жить надо нормально. На пороге — девушка в очках. Аккуратная, чистая, вся в каком-то молочном цвете, с искривлённой от жуткого аромата линией губ. Свят привалился плечом к стене и зачем-то прикрыл рот, наивно полагая спасти таким образом ситуацию. — Я не ждал гостей, — растерянно пробормотал он, отчаянно ища, за что зацепиться взглядом. — Меня зовут Катя. Мама сказала, вы знали моего отца, — девушка запнулась, как-то обречённо вздыхая. — Его фамилия Дрезднер. Ладони тряхнуло, рука инстинктивно сжалась в кулак, собирая с обветшалой стены колючую труху осыпавшейся краски. Ватное тело мотнуло в сторону, и Свят, с трудом удержав равновесие, приземлился на трёхногий табурет. Колотило так, словно вместо вен проходили высоковольтные провода. Катя шагнула в квартиру, обеспокоенно глядя на хозяина. — Вы хорошо себя чувствуете?

это не насмешка. в горле горе комом — не смешок. вижу — взрезанной рукой помешкав, собственных костей качаете мешок.

— Всё отлично, — разбито прошептал Свят, оттягивая пальцами сухую солому волос. Катя неуклюже топталась у входа, с интересом осматривая прихожую. В груди у Лаврова неприятно ёкнуло и сжалось: ему было совершенно ясно, что больше всего она хотела уйти, однако нечто — видимо, ответственность за едва знакомого человека, в чей мирок она так нагло вторглась, — не позволяло ей оставить Свята один на один с тем, что заставляло его так напиваться. Он проводил Катю в комнату, принёс кружку, из всего выводка выбрав для гостьи самую большую, и в привычной манере извинился за отсутствие более подходящей посуды, опускаясь на противоположный край дивана, в обивке которого местами громко чернели дыры. Застрявший комом в горле воздух не давал ни вдохнуть, ни выдохнуть. Катя тянула. Вопрос колыхался на языке, и оба прекрасно понимали, о чём он. О ком. — Ваша мать знала его гораздо дольше, чем я. Почему она вам ничего не рассказала? Катя тихонько тянула совсем пресный чай и внимательно глядела на Свята серыми, почти что Володиными глазами. Лавров вздохнул, с горестью отмечая, что своих желаний всё-таки стоит бояться: ждал Дрезднера и вуаля — получи, распишись, вот тебе девушка с его фамилией на пороге вместо ожидаемого плевка в душу. Злости не было — только тупая, пульсирующая боль под рёбрами. Ничего не случилось — он просто не захотел возвращаться. Вся его показная любовь была не иначе как большой наёб, грамотно прикрытый нацепленными на Свята розовыми очками, которые нагло прилипли к переносице. — Она, вроде как, на него в обиде, — наконец сказала Катя, пытаясь спрятать волнение неопределённой, растерянной улыбкой. — Сказала, что бросил её беременную. Ради вас. Свят подвис ненадолго, а потом закрыл лицо руками, заходясь в каком-то безумном, истеричном приступе хохота, согнулся пополам, задыхаясь то ли вздохом, то ли всхлипом, стиснул зубы едва ли не до треска в челюстях. Катя испуганно дёрнулась, всем телом подаваясь назад — подальше от хозяина квартиры, из которого, судя по перекошенному оскалу на сером лице, уже начали вырываться все накопленные за годы ожидания бесы. — Пиздец! — вдохновенно заорал он, с такой силой громыхнув по столу кулаком, что несчастная мебель жалобно скрипнула, угрожая от следующего подобного натиска обвалиться и рассыпаться в труху. — Ну, чего сидите? Идите, гляньте, как он ради меня жену бросил! Найдите его, блять, может, хоть у вас получится! Сморщившись от пронзившей его боли, Свят нервно вытер взмокшие ладони о брюки и тяжело вздохнул, отворачиваясь. Его обуяла какая-то дикая, нестерпимая злость, руки заколотило мелкой дрожью, и он, не желая пугать гостью, резко поднялся с места и, игнорируя застилающую глаза тьму, поплёлся на кухню, путаясь в собственных ногах. Зашумела вода, звонко ударяясь о дно раковины, зазвенела посуда, и Катя вздохнула, переводя дух. Вернулся Свят с бутылкой и рюмкой, которую позже отставил в сторону, присасываясь прямо к горлу. Кадык его задрожал от жадных глотков, горло засаднило приступом кашля, и он, сморщившись, вытер рот рукавом, тяжело опускаясь на диван. — Папка ваш и меня когда-то бросил. Обещал прийти однажды, а в итоге как шавку последнюю выкинул, — глухо заговорил он, уставившись в пустоту. — Это и квартира-то не моя — его. Двадцать лет прошло, а я всё дождаться не могу. Может, и не ждать уже вовсе? Крыша у него стабильно съезжала, катилась по бесконечным рельсам, мерно покачиваясь и присвистывая на прощание. Перед глазами смазанной картинкой замелькала комната: тусклая лампочка опять раздражающе мигала. Свят давно собирался выкрутить её к чертям собачьим, но что-то всегда его останавливало, заставляя на каждую жалкую попытку загореться ярче обречённо вздыхать, наблюдая за тем, как комната погружается в уютную темноту. — Конечно, не ждать. Он же не придёт, он же, наверное, меня забыл уже давно. Куда ему — гению математики! — спившаяся безмозглая амёба? Свят пил всё подряд: алкоголь, одеколон, скипидар, дизельное топливо, солярку. Терял сознание, плевался кровью и наливал следующий стакан, смеясь в лицо здравому смыслу. Умереть от отравления не выходило, но он и не думал отступать, заливая в себя всё новые и новые сомнительные жидкости. Руки потряхивало то ли от ледяного осеннего воздуха — отопление отключили за неуплату, — то ли от постепенного осознания неизбежного. — Вы… были в отношениях? — почти шёпотом поинтересовалась Катя, глядя на Лаврова со странной смесью жалости и неверия. Свята передёрнуло. — Он математику у меня вёл. Выпускной год, гормоны — сами понимаете, что гормоны. Мы и в отношениях-то толком не были: целовались в кабинете в пересменок, пока мелкие не пришли — какие ж это отношения?! Ему от отца потом по шапке прилетело за меня — решил, что извращенец. И всё, пизда котёнку — сразу семья у него, жена беременная, алкоголизм. Мне не место, — Свят запрокинул голову и сделал ещё пару глотков, заливая большой сырой комок под рёбрами, вытер подтёки с подбородка и откинулся на спинку дивана перевести дух. — И вы его любили? Лавров усмехнулся, корчась в бессильной, неподвластной ему злобе. — Наверное, любил. Тогда бы всё, что есть, отдал, лишь бы ещё разок обнять. В ответ даже не надо, только бы коснуться. Но, — он развёл руками, — нет больше ничего. Абсолютный ноль, зеро. — А он вас? Как думаете, любил? В тихой свежести вечера постепенно смолкал уличный гул. Мыслями Свят был уже далеко, в том злосчастном апреле. Дожить до мая никак не получалось: без Володи — преступление. Лавров уронил голову на руки, беззвучно захлёбываясь в безумном оскале то ли от смеха, то ли от рыданий. Каждое воспоминание на вес золота, бережно хранимое ближе к сердцу. Факт, что Дрезднер никогда ради него не просыпался и с мыслями о нём не засыпал, царской водкой эти воспоминания беспощадно растворял, оставляя после себя лишь слепую ярость, которая теперь выкручивала и выворачивала все кости и сухожилия. Катя засобиралась. — Извините, у меня поезд скоро, — сказала она, оставляя на столе чашку с практически нетронутым чаем. — Спасибо, что рассказали. Простите, пожалуйста. Катин голос предательски терялся на фоне оглушительного звона в ушах. Свят безразлично дёрнул плечами и обернулся, наблюдая за тем, как она обувается. До потери связи с размытой и зыбкой реальностью — пара шагов. — Не ждите больше, — вдруг добавила она, впиваясь в Лаврова болезненно-долгим взглядом. — Он умер давно. Дверь захлопнулась со звонким металлическим лязгом.

вы ушли, как говорится, в мир иной. пустота… летите, в звезды врезываясь. ни тебе аванса, ни пивной. трезвость.

Подначивало противным, истерическим смехом, скоро утонувшем в подступивших слезах, сдерживать которые стало совсем невыносимо. — Что же… — судорожно захлёбывался шёпотом Свят, давясь горечью, — что же ты, блять, натворил… Ладони обожгло попавшим в раны от разбитого стекла спиртом, щёки исполосовали мокрые дорожки, штаны обмякли и прилипли к телу, смоченные вылитой на них жидкостью. Расшвыряв по полу осколки, Лавров, шатаясь, подошёл к окну, оставляя за собой кровавый след, и облокотился о подоконник, чудом удерживаясь на ногах. Чёрное небо, местами простреленное крошечными крапинками звёзд, висело низко и тяжело. Далёкие и чужие, небесные светила нагло подмигивали из своей недостижимой дали так, что хотелось пройтись очередью по осточертевшим созвездиям. Какое ему дело до звёзд, если некому о них рассказывать? если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Если мёртвые действительно после смерти превращаются в звёзды, то не нужно. Тушите. Подъезд ожил с хриплым, отчаянным криком, наполняясь гулом голосов недовольных соседей. Глухое эхо ещё трепало обрывки скованного дрожью голоса, скатившегося в позорный скулёж одного-единственного имени. Имени, которым Свят жил последние двадцать лет.

как говорят — «инцидент исперчен», любовная лодка разбилась о быт. я с жизнью в расчёте и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид.