This is our place, we make the rules

Первым дарит Ханамаки пеньюар Ойкава. Привозит из аргентинского уикэнда, в красивой коробке, со счастливым лицом. Он почти сияет, вручая свой подарок. — Хосе посоветовал хороший магазин, — Ойкава сидит на кровати, по левую руку от Ханамаки. На нём сзади почти висит Бокуто, соскучившийся за четыре дня. — Там пеньюар и… — Что ещё за Хосе? — приподнимает бровь Куроо. Он опирается плечом о дверной косяк, не заходя в спальню Ойкавы. Ханамаки кожей чувствует его напряжение. И не может не переглянуться с Мацукавой и Иваизуми. Он-то знает, что речь всего лишь о бывшем тренере Ойкавы, отношения с которым довольно быстро переросли в дружеские, почти задушевные. Бланко души не чаял в Ойкаве и с большой неохотой отпускал его обратно в Японию, говоря, что в Аргентине его ждёт большое будущее. Но дома его ждали на тот момент пока только три любящих человека, и для Ойкавы это было так же важно, как карьера. Ханамаки от одной только мысли, что когда-то между блестящими перспективами и им выбрали его, переполняется благодарностью и любовью. Он находит руку Ойкавы под коробкой, стоящей на их коленях, и сжимает в своей ладони. — Хосе и Хосе, — отмахивается Иваизуми, к удивлению Бокуто и Акааши, — какая разница. Мне интереснее его подарки. — Жаль тебя расстраивать, Ива-чан, но я привёз только для тыковки… Шучу-шучу! — Ойкава взвизгивает, когда его в четыре руки роняют на спину и принимаются щекотать. — Маццун, спаси! — Тыковку свою проси, — Мацукава отвлекается наконец от Акааши, которого обнимал всё это время. Раздаётся возмущенный вопль, переросший в страдальческий хохот. — Иду я, иду, боже. С притворным вздохом Мацукава подходит к кровати и стаскивает с неё Бокуто за ногу. Потом кладёт руку на плечо Иваизуми и чуть сжимает. Тот тут же откатывается от Ойкавы. — Тоору, честное слово, ты такая принцесса, — скалится Куроо. — Ты же мог сам… — Мог, но не хотел, — Ойкава показывает в его сторону язык. — Не-не, Маццун, не уходи, — он ловит Мацукаву за руку и заставляет сесть. И тут же укладывается ему на колени. — Вот так удобнее. — Мог бы и попросить, если так хотел посидеть со мной, — закатывает глаза Мацукава. — Так вот, Хосе посоветовал, куда сходить, и помог потом выбирать. — Ойкава, не обращая внимания на бубнеж Куроо, занявшего место Мацукавы возле Акааши, поворачивается к Ханамаки. — Открывай, пирожочек мой, там всё только для тебя. Ханамаки делает глубокий вдох как перед погружением в воду. Он не уверен, что он там увидит, но знает, что это будет восхитительно — как и всё, что делает Ойкава. — Если мне не понравится цвет, я отдам его Кейджи. — Получается даже усмехнуться в конце, будто сердце у него не колотится как сумасшедшее. Отчего-то сам вид коробки внушает ощущение, что это не только красиво, но и ужасающе дорого. Ханамаки ещё никогда не делали таких подарков. Он поднимает крышку. Закрывает. Выдыхает и открывает снова. — Нет, Кейджи, обойдёшься, — Ханамаки криво улыбается. — Я оставлю его себе. — И он достаёт пеньюар, вставая с кровати, чтобы увидеть его полностью. Полупрозрачное, из лёгкой органзы тёмно-красного цвета, обшитое чёрным мехом по краю. Нежное на ощупь — Ханамаки не отказывает себе в удовольствии коснуться ткани щекой. Мех чуть щекочет его кожу, вызывая мурашки и смешок. И под пеньюаром на дне коробки лежит шёлковое неглиже на тонких бретельках. Такого же красного цвета венозной крови, с кружевной отделкой на груди. Поскольку руки Ханамаки заняты, Иваизуми помогает — достаёт неглиже из коробки, чтобы оценить длину. Ойкава ласково улыбается, когда губы Ханамаки, дрогнув, приоткрываются в маленькое “о”. Ханамаки отворачивается, чтобы скрыть смущенное выражение лица. Прячется в ладонях и органзе, выравнивая дыхание. Вау, его стало так легко поразить. Ни следа от юношеской невозмутимости или невпечатленности школьных лет. Посмотрите на него, ему двадцать семь и его кроет миллионом чувств от одного-единственного подарка. — Макки, тебе нравится? — спрашивает Ойкава, касаясь кончиками пальцев плеч Ханамаки. — Очень, — выходит как-то задушенно, будто он готов заплакать, поэтому Ханамаки поднимает голову, чтобы не беспокоить своих парней. Он улыбается им и глаза его блестят. — Очень, Тоору, очень нравится. Он уходит, чтобы примерить и показаться им при полном параде. И не слышит, как Бокуто с абсолютно пустым выражением лица произносит “кажется, я сейчас опять влюбился”. Вид Ханамаки в шёлковом неглиже длиной до середины бедра, в слабо подвязанном поясом пеньюаре вдохновляет Бокуто. Да с такой силой, что он не может держать себя в руках. Садится рядом с Ханамаки, скользит ему рукой под неглиже, носит его на руках, отплевываясь потом от меха. Ойкава не лучше — кажется, он забыл, что у него есть своя спальня, настолько часто он проводит ночи с Ханамаки. Иногда они просто обнимаются, иногда целуются полночи напролёт, будто только начали встречаться. Ойкава словно дорвался, как путник до оазиса, так он жаден и ненасытен. Пальцы Ханамаки всегда болят после — так сильно он сжимает в руках футболку Ойкавы. Наутро у них обоих волосы спутанные, взъерошенные, а лица довольные и счастливые. Ещё один пеньюар дарит Бокуто от себя с Акааши. Просто так. Шли мимо и подумали о тебе, Макки. — Пора уже волосы отращивать, Такахиро, — смеётся Куроо, откинувшись на стуле. — Я куплю крупные бигуди, будем завивать по старинке. — Захлопнись, — ласково произносит Ханамаки. Ему, честно говоря, так не хочется вставать из-за стола, снимать свои удобные штаны, переодеваться… Но у Бокуто глаза сверкают, и невольно хочется узнать, что же такое они могли выбрать. У Акааши исключительное чувство прекрасного, что, в общем-то, ожидаемо от такого красивого человека. Со вздохом Ханамаки поднимается и забирает картонный пакет. Выгоняет Иваизуми из его комнаты и прислоняется спиной к двери. Вот что такое началось, а. Конечно, безусловно, Ханамаки счастлив получать такие знаки внимания. После того аргентинского сюрприза Ойкавы на него полился просто обильный дождь из разных мелких и не очень подарков разной степени дороговизны. Казалось, его хотят задарить, чтобы у него болела голова, что ему надеть _дома_. Не сказать, что Макки не поощряет их. Он с искренней радостью получает кружевные комбинации от Иваизуми, который пристрастился надевать их на Ханамаки. Или потрясающие дизайнерские футболки от Мацукавы, которые ему всегда длинны. Или рубашки Куроо, которые к нему больше никогда не возвращаются, а он и не возмущается и просто покупает новые. Да и кто станет возмущаться, когда Ханамаки румяный, со сбившимся дыханием лежит под ним в его рубашке. Ханамаки ни за что им не признается, но больше всего на свете он рад, что может за их чудесными, замечательными, красивыми подарками скрывать неидеального и такого простого себя. Пеньюар от Бокуто с Акааши нежного розового цвета. На рукавах слои и слои и слои мягкого фатина, и подол так же идёт слоями, оттого кажется, что в руках у него облако, а не одежда. Ханамаки вздыхает, заметив, что этот пеньюар так же прозрачный. Хотел бы он, чтобы было достаточно уверенности надеть его на голое тело, но он не решится. Может, Акааши или Ойкава с их подтянутыми телами Аполлонов выглядели бы божественно в полупрозрачных одеждах, но не он. Ханамаки достаёт из шкафа Иваизуми комбинацию нейтрального бежевого цвета. Накидывает пеньюар и, смущаясь самого себя, поправляет волосы. Ему всегда хочется быть неотразимым в глазах парней. Пусть он себя таковым не чувствует, их восхищенные взгляды помогают обмануться на время. — Я чувствую себя молодой женой старого богача, — Ханамаки взмахивает рукой и застывает. Слои рукава складываются у локтя, образовав невероятную картину — его рука вдруг кажется такой худой. — Если сложить возраст троих самых богатых из нас, — Бокуто пожирает его глазами, но единственный может складывать слова в предложения. — Как раз выйдет один старый богач. — Маковка, ты для этого так долго переодевался? — Ойкава прокашливается. — Чтобы мы успели поесть? — Уже хотите наброситься на меня? Животные, — Ханамаки в притворном ужасе прикрывает рот ладонью. Проходит в комнату и садится Акааши на колени. Невинно целует его в щеку. — Это очень красивый пеньюар, спасибо. Бокуто с удовольствием подставляет щеку для благодарного поцелуя. — Я и подумать не мог, что ты будешь так хорошо в нём выглядеть, — он притягивает Ханамаки к себе и утыкается носом ему в шею. И принимается медленно водить кончиком вверх и вниз, отчего Ханамаки ёжится и вцепляется крепче в Акааши. — Маковка каждый раз удивляет нас больше и больше, — Ойкава улыбается ему, широко и ярко. — Кажется, что уже всё, нельзя быть красивее, а он берёт и становится. Пальцы Ханамаки сжимаются крепче на кофте Акааши. Расслабляются и разглаживают ткань. Акааши бросает на него внимательный взгляд и крепко обнимает за талию. — Идите спать, животные, — Акааши поднимается и уводит Ханамаки за собой. — Он будет у меня, чтобы вы тут на него не бросились. — Кто бы говорил, Кейджи! — Возмущенный голос Куроо сплетается с хохотом Бокуто. — А сам-то! Акааши заводит Ханамаки к себе и берёт за руки. Переплетает с ним пальцы, подходит ближе. Заглядывает в глаза, кажется, смотрит в самую душу. Ханамаки не выдерживает его взгляда. Акааши совсем как Ойкава, может смотреть так, что пробирает до глубины. Ему одному известно, что он успел разглядеть, ведь он отступает и, погладив по щеке, уходит к кровати. Ханамаки стыдно. Вдруг Акааши хотел какой-то ещё благодарности за подарок, а он не понял? Не догадался, хотя должен был? Ханамаки разворачивается к нему и что-то в его движениях выдаёт панику. Акааши хмурит брови и хлопает по кровати рядом с собой. Точно не догадался. И сейчас Акааши его накажет. Ханамаки садится, не зная чего ожидать. — Сегодня Канда принёс новую главу, — Акааши гладит Ханамаки по щеке. — Помнишь же, он рисует про школу для одарённых детей? Он хочет добавить персонажа со способностью к материализации предметов… Акааши рассказывает про свой рабочий день, про вечернее свидание с Бокуто, и не перестаёт гладить Ханамаки. По щеке, рукам, волосам, худым ногам. Ханамаки успокаивается и даже укладывает голову ему на колени. Становится стыдно за свои мысли. Акааши удивляет раз за разом — кажется, он и правда смотрит в самую их суть. С каждым его прикосновением уходят паника и тревога, которые поселились в сердце Ханамаки, едва он переступил порог комнаты. Акааши и его тихий голос проникают не только в голову, но во всё тело, оседая в каждой клеточке, принося с собой покой. — Уже поздно, Кейджи, — шепчет Ханамаки, бросив взгляд на будильник на тумбочке Акааши. — Тебе на работу. — Останешься? — Акааши не просит, лишь спрашивает. Это тот тон, который даёт понять — решает сейчас только Ханамаки. — Я лучше к себе пойду, ты же обещал Бокуто и Иваизуми, что пойдёшь с ними завтра на пробежку. — Правда? — Акааши морщится. — О чём я только думал… — Кажется, они обещали надеть джоки… Вспомнил? По твоему лицу вижу, что вспомнил, — Ханамаки даже не дёргается, когда Акааши вместо поцелуя на ночь кусает его за подбородок. — Нижнюю душевую утром не занимать, я правильно понимаю? — Будто ты встанешь в такую безбожную рань. Ханамаки со смехом уходит. В коридоре полумрак, освещаемый только ночником, мерно горящим теплым светом в комнате Ойкавы. Остальные уже спят, судя по тишине. Ханамаки замирает, на мгновение забыв в какую комнату он шёл. Его спальня осталась позади. Он поворачивается вбок и натыкается на пристальный взгляд Куроо. Точно. Тогда, на кухне, среди всех этих жадных и восхищенных взглядов, глаза Куроо горели ярче остальных. Просто за Бокуто его было не так сильно видно. Но сейчас, один на один, Ханамаки чувствует на себе всю силу желания Куроо. Он один во всём доме может смотреть так, что передаёт не только свое возбуждение, но и пробуждает чужое. Ханамаки стоит как вкопанный, как жертва перед хищником. Жар собирается где-то в затылке и скользит медленно вниз. Ханамаки тяжело сглатывает. Голова вдруг пустеет и он не помнит, что вообще собирался делать. Взгляд Куроо манит, тянет к себе, ближе, ближе, ближе, ещё шаг — а дальше хоть в пропасть. Ханамаки оказывается в кольце рук Куроо, не осознавая, когда в нём оказался. Всё, что имеет для него значение, это Куроо, его горячий язык, его сухие губы и жаркое дыхание, оседающее на лице. Это сжимающееся до нуля пространство между их телами. Это вожделение, страсть, зарождающееся в низу живота, там, где Ханамаки прижат крепко к животу Куроо. Не нужны слова, чтобы передать восхищение Куроо. Он гладит Ханамаки по спине, плечам, рукам, и в этом нежности столько же, сколько желания. Он вылизывает длинную шею и ведёт дорожку за ухом. Ханамаки задыхается от ощущений. Прижимает его голову сильнее, зарываясь пальцами в непослушные волосы. Чуть тянет у корней, зная, что Куроо это нравится. И получает лёгкий поцелуй в плечо. Пеньюар давно соскользнул с одного плеча на локоть, и Куроо водит вдоль тонкой бретельки комбинации языком. Рука его при этом юркает в пышные слои подола, раздвигая полы, и касается бедра. Ногтями он ведёт по внутренней стороне, вызывая дрожь и стон. — Все спят, конфетка, — горячий шёпот Куроо оседает на влажной коже шеи, и Ханамаки прикрывает глаза от покалывающих ощущений. — Постараемся не шуметь? Ханамаки кивает и Куроо толкает его к стене. Прохладная стена доставляет лишь дискомфорт и Ханамаки с шипением выгибается. Куроо второй рукой скользит ему за спину и прижимает к себе. Ханамаки вслепую находит его губы и целует, глубоко и мокро, с Куроо иначе не получается. С ним всегда много языка, всегда нехватка кислорода. Он оставляет ловить воздух губами, часто дышать и хотеть большего. Ханамаки всегда чувствует себя глупо и немного грязно, когда Куроо отстраняется, а он так и остаётся с высунутым языком. Куроо улыбается и целует снова, и ещё, и ещё, ещё немного и у Ханамаки кровь закипит. Или голова закружится, так мало ему кислорода. Но выбирая между возможностью сделать глубокий вдох и ещё одним поцелуем Ханамаки лучше потянется за чужими губами. Рука Куроо оглаживает его бедро и ягодицу, медленно, неспешно, в противовес его нетерпеливому рту. Ханамаки не выдерживает его мучительных ласк и сам трётся об него. Задирает ногу выше, обхватывая его и прижимая к себе ближе. Он ощущает через домашние штаны стоящий член Куроо и жмётся к нему своим. Сдержать стон не получается. Куроо прекращает двигать рукой, лишь поддерживает ногу Ханамаки на весу. Ведёт носом по шее вниз, до ключиц, коротко лижет ключичную ямку и так же носом ведёт вверх. До правого уха — и вниз. До левого уха — и вниз. Ханамаки лишь крепче вцепляется в его плечи и закатывает от удовольствия глаза. Откидывает голову сильнее назад, давая больше пространства, и — Куроо только того и ждал — открываясь ещё сильнее. Зубы мягко смыкаются на кадыке, тут же судорожно дернувшемся. Языком Куроо обводит его по кругу и чуть сжимает зубы. Ханамаки только сильнее жмётся к нему. Если бы прямо сейчас Куроо захотел его сожрать, Ханамаки бы даже не сопротивлялся. Куроо соскальзывает вниз, одновременно опуская ногу Ханамаки на пол. Распахивает пеньюар и ведёт ладонями по бёдрам и животу. Прижимается носом и губами к прохладной ткани комбинации. Ханамаки закрывает рот кулаком, прикусывая указательный палец. Вид вихрастой макушки в окружении розового фатина заставляет дрожать от желания и нетерпения. К большому счастью Куроо так же нетерпелив, кажется, до того он держался из последних сил. Он стаскивает с Ханамаки нижнее белье и обхватывает его член у основания. Коротко лижет несколько раз у головки и берёт до середины. Ханамаки захлопывает рот ладонью, давя стон. От влажного жара сносит крышу — так всегда с Куроо. Он и его ужасный, гадкий, волшебный рот, что он им вытворяет!.. Ханамаки не способен выдерживать долго эту мучительную и сладкую пытку. Куроо проворачивает язык вокруг его члена и берёт глубже, глубже, глубже — до самой стенки горла. И стонет, посылая вибрацию, прошивающую Ханамаки до самого позвоночника. Медленно выпускает и вбирает снова до самого основания, утыкаясь носом в жесткие волоски. Руками он удерживает Ханамаки за бёдра, не давая ему упасть, потому что ноги едва держат. Ханамаки судорожно цепляется за его плечо, скорчившись над ним. Куроо вновь выпускает его, восхитительно покрасневший и задыхающийся. Переводя дыхание, он скользит языком вниз к яичкам, вбирая каждое по очереди. Ханамаки близок, ужасно близок, он всегда сдаётся за мгновения, стоит Куроо пустить в ход свой магический рот. — Господи боже, Тецуро, — шепчет он, вцепляясь в волосы и спутывая их всё сильнее. — Тецуро, я сейчас… Куроо ещё немного издевается — сжимает его рукой у основания и кончиком языка играет вокруг головки. Ханамаки прошивает дрожь, он откидывает голову, едва не прикладываясь затылком о стену. Куроо придвигается ближе, его почти не видно за всеми слоями фатина с рукавов и края подола. Вдруг думается, что хорошо, что это не юбка, он бы и под неё залез — и это последняя связная мысль. Когда Ханамаки чувствует, как сжимается вокруг него горло Куроо, он захлопывает рот обеими ладонями. Удерживаемый лишь сильными руками Куроо, прижимающими его к стене, он обильно кончает и всхлипывает. Куроо сглатывает всё и вылизывает его дочиста. Отпускает. И Ханамаки сползает по стене в кучу мягкой прозрачной ткани. Куроо, красный, тяжело дышащий, сидит напротив на коленях. Его член, болезненно стоящий, оставленный без внимания, натягивает домашние штаны. Ханамаки медленно и с усилием передвигает ногу — сил нет никаких. Давит стопой на промежность, поглаживает. Куроо с готовностью трётся об него сам, жадно, быстро, голодно. Ханамаки манит его рукой и усаживает к себе на бёдра. — Поцелуй меня, — шепчет в самые губы и покорно раскрывается навстречу чужому языку. И запускает руку в его штаны, на которых уже расплывается тёмное пятно от сочащейся смазки. Куроо толкается ему в кулак, обнимает крепко за шею и жарко дышит, отстраняясь. Он не издаёт ни звука, наученный и натренированный Акааши, только выдыхает тяжело и сильнее вцепляется в плечи. Ханамаки не может не думать о том, какой Куроо красивый. Он всегда красивый, но во время секса особенно. Со спутанными волосами, спадающими на лицо, с румянцем на щеках, с незакрывающимся ртом. С влажными губами, к которым так и хочется припадать и припадать. С этим расфокусированным взглядом, которым он смотрит на Ханамаки, но словно сквозь него. Куроо откидывает голову назад и шипит сквозь зубы. Ханамаки замедляется и с силой ведёт по его члену, будто хочет выдавить всё до последней капли. Куроо мелко подрагивает и замирает. Смотрит из-под чёлки поплывшим взглядом и тянется за ленивым поцелуем. Ханамаки обнимает его, скользит ладонями по спине вниз и сжимает его задницу. — Пойдём спать? — Пойдём. Свет в комнате Ойкавы выключается.