This is our place, we make the rules

— Кейджи, тебе не кажется, что это как-то странно? — Мацукава поправляет одеяло на спящем Иваизуми. Но взгляд его прикован к спине Бокуто, видной в дверном проёме. Из коридора доносится вопль Ханамаки, задушенный его собственной рукой. Бокуто проходит мимо их комнаты, неся Ханамаки как невесту. Тот давит смех в ладони и извивается в руках Бокуто, когда он щекочет кончиками пальцев под иссеевой футболкой. Когда Акааши не отвечает, Мацукава поворачивается проверить, не уснул ли тот рядом с Иваизуми. Но нет, конечно, нет, это Акааши, монстр выдержки и выносливости. Он массирует запястья Иваизуми с ещё видными следами верёвки. И тоже смотрит в дверной проём. — Что именно? — Акааши встречается взглядом с Мацукавой. — Макки. Он не раздевается при нас, — Мацукава ложится сбоку от Иваизуми и протягивает руку к Акааши. Тот принимает её и укладывается сверху, устраивая удобнее голову на плече. — Мы, конечно… Я, я не против этого, — исправляется он под взглядом Акааши. — Но что-то меня это волнует. Он ничего тебе не говорил? — Нет, — вздыхает Акааши. Ведёт ладонью по груди Мацукавы, находит его руку и переплетает пальцы. — Не думаю, что он хоть с кем-то это обсуждал. Но я тоже это заметил. И мне кажется, что он стесняется. — Кого? Нас, что ли? — Это лишь моя догадка, ничего более. — Акааши приподнимает голову, чтобы посмотреть Мацукаве в глаза. Под этим серьёзным и пронзительным взглядом ощущаешь себя как лягушка на столе для препарирования. Это пугающе и горячо одновременно. — Мне кажется, он стесняется своего тела. — Макки раньше никогда не запаривался по поводу внешности, — Мацукава хмурится, вспоминая старшую школу и университет. Дурацкие короткие стрижки, яркие рубашки с цветочными принтами, кулоны на тонких цепочках, бьющиеся о худую грудь. Ханамаки носил привлекающую внимание одежду и ни разу не выказывал сомнений или неуверенности. Казалось, он пуленепробиваем и неотвратим, как бронетранспортёр. Он и сейчас такой — яркий, возмутительно уверенный в каждом своём наряде, будь то растянутые штаны времен старшей школы или пара чулок с кружевной резинкой. — Хотя если подумать… — Мацукава переводит взгляд на потолок. — Раньше он без проблем переодевался при нас и первым выпрыгивал из одежды. А потом всё изменилось. — Думаю, это началось, когда он стал заниматься фрилансом, — Акааши вновь кладёт голову на плечо Мацукавы, щекоча его шею волосами. Мацукава кивает — звучит логично. Да и если пораскинуть мозгами — Бокуто, Ойкава и Иваизуми спортсмены, Куроо занимается по привычке, Акааши следит за собой из-за сессий и чтобы не умереть на работе из-за вечных дедлайнов, Мацукава просто не может отказаться от возможности смотреть на тренирующегося Ойкаву. Из них всех только Макки почти не занимается спортом, только если Ойкава не пользуется своими старыми капитанскими замашками и не тащит его чуть ли не за уши в спортзал. — Но ведь он же не набрал тридцать килограмм за месяц! Но даже тогда мы бы не стали относиться к нему как-то иначе. — Но мы же не можем залезть к нему в голову, — Акааши вздыхает и скатывается с Мацукавы. — Понаблюдаем? — Понаблюдаем. Спокойной ночи, Кейджи. *** Наблюдение выливается в двухнедельный тщательный анализ каждого жеста, каждого движения Ханамаки. Что он надевает, как надевает, как снимает, как переодевается. Это сближает — раньше Мацукава не проводил столько времени с Акааши. А теперь они по вечерам сидят вместе, перешептываются за ужином, закрываются в спальне Акааши, чтобы обсудить свои выводы. Если Бокуто и ревнует, то Мацукава этого не ощущает — он слишком занят Акааши и Ханамаки. Ведь информации и правда немало. Ханамаки с радостью ходит в широких футболках своих бойфрендов, избегая тех, что облегают словно вторая кожа. Таких со временем стало больше в гардеробе каждого из них, потому что Ойкава, Акааши и Бокуто покупают им только их. Мацукава с Иваизуми по привычке берут свободные, уже не удивляясь, когда они переезжают в шкаф Ханамаки. Ханамаки с удовольствием носит все пеньюары, подаренные ему за последний год. Их уже больше десяти, разных фасонов, цветов и длины. Почти все они наполовину или полностью прозрачные, кроме того самого первого. И Ханамаки никогда не надевает на голое тело. В отличие от Акааши, однажды примерившего чёрный прозрачный пеньюар. Больше на нём ничего не было. От одних только мыслей об этом у Мацукавы трепещут крылья носа. Тогда вся эта красота досталась исключительно Бокуто с Иваизуми. Ханамаки надел его после этого всего раз. Более того, и это замечает Акааши, Ханамаки стал отдавать предпочтение комбинациям с корсетом или минимальной утяжкой. Но самое главное — и наиболее расстраивающее Мацукаву — Ханамаки перестал полностью раздеваться в постели. Полтора года он этого не замечал, ведясь на уловки. Ведь так приятно смотреть на Ханамаки в собственной футболке. Или в дорогой комбинации или в пеньюаре. Ханамаки знал, куда целиться, чтобы отвлекать внимание от своего тела. А Мацукава никогда не давил и не принуждал раздеться. — Кейджи, как мы можем показать ему, что для нас неважно, как он выглядит? Мацукава знает только один способ — честно об этом сказать, и говорить об этом постоянно, напоминая раз за разом. Но Ханамаки может отмахнуться, сказав, что всё в порядке. Ему это может надоесть со временем. Слова могут утратить свой смысл и стать просто заезженной фразой. Нет, Мацукава хочет действовать, хочет делом доказать, что для него важен и прекрасен каждый миллиметр тела Ханамаки. И если он откажется от этого — что же, Мацукава примет его решение. Но будет знать, что он пытался. Акааши даёт ему такую возможность. Когда он приглашает Ханамаки к себе в комнату, Мацукава почти чувствует завистливые взгляды их парней. Ведь Акааши говорит тоном, не терпящим возражений. Игра начинается ещё задолго до того, как они переступят порог комнаты. Каждый знает, что может отказаться от приглашения, и никто не потребует объяснений. Но ни один ещё не воспользовался этим. Наоборот, в глубине души каждый из них ждал, когда Акааши решит поиграть с ними. Ведь присоединиться в процессе будет нельзя — в комнату Акааши можно зайти лишь по приглашению. И сейчас туда вход воспрещён всем, кроме Ханамаки. Акааши останавливается в дверях и оборачивается. Каждый из них замирает в ожидании. Бокуто, кажется, готов соскочить в любую секунду и хоть на четвереньках последовать за ним. Акааши выдерживает паузу, чтобы помучить их, понаблюдать за их лицами. Его обычно спокойное выражение лица сменяется хищным. Глаза кажутся уже, губы, растянутые в улыбке, тоньше. Черты лица словно заостряются. Весь он становится опаснее во много раз. Мацукава чувствует, как кровь застывает под его пристальным взглядом. — Иссей, будь добр, помоги нам. — Акааши уходит, не дожидаясь. Мацукава выдыхает и как сквозь вату слышит, как сокрушается Ойкава. Ноги на автомате ведут к спальне Акааши. Он не помнит, как захлопнул за собой дверь и закрыл ли её на замок. Всё, что имеет значение — большая кровать Акааши, он сам, сидящий на краю, и Ханамаки. — Макки… Такахиро, — Акааши смотрит прямо на него, и даже со стороны его взгляд пробирает до самых костей. — Меня кое-что стало беспокоить в последнее время. Точнее, кое-кто. Мацукава сглатывает, но недостаточно тихо. Акааши стреляет в него глазами, однако никак не комментирует. — Догадываешься, кто это может быть, Такахиро? — Ханамаки медленно кивает. — Я не слышу, Такахиро. — Да, догадываюсь, — голос у Ханамаки спокойный, хотя Мацукава видит, как за спиной сжались его руки в кулаки. — И кто же это? — Акааши складывает ногу на ногу и приподнимает бровь. — Полагаю, это я? — Ханамаки стойко выдерживает взгляд Акааши и едва заметно расслабляется, когда слышит довольное “умница”. Акааши забирается на кровать с ногами и ползёт к противоположному краю. Мацукава облизывается — под домашними штанами у Акааши ни-че-го. И до ужаса очевидно, когда он вот так медленно перебирает ногами, каждое его движение сейчас — игра на публику. Ханамаки тоже это понимает, он глубоко вдыхает и прикрывает на мгновение глаза. — Иди ко мне, Такахиро, — Акааши хлопает по месту рядом с собой. — Ложись. Ханамаки слушается и получает в награду долгий и почти невинный поцелуй. Акааши играет с его нижней губой, посасывая и покусывая её. Обхватывает лицо Ханамаки ладонями, удерживая его на месте. Поглаживает мизинцами его шею и улыбается, отстраняясь. За такую улыбку Мацукава был бы готов не то что слушаться, он бы пошёл за неё на войну и умер за неё. Акааши, мужчина, ради которого стоит убивать. — Такахиро, детка, — мягко произносит Акааши в самые его губы. — Сейчас я достану наручники. Иссей прикует тебя к постели. Ты готов? — Да. — Мацукава не дожидается приказа Акааши, сам подходит к ним, обогнув кровать. Принимает из рук Акааши простые металлические наручники и наклоняется к Ханамаки. Тот с готовностью подставляет запястья. Мацукава целует каждое — сначала правое, осыпает поцелуями по кругу, оставляя фантомный след. Защелкивает браслет и тянет руку вверх, пропускает цепь за металлическим прутом. Бережно обхватывает левое запястье и так же целует, целует, целует… — Иссей… — Ханамаки изумлённо смотрит на него, лёгкий румянец расцветает на его щеках. С заведёнными за голову руками он выглядит уязвимым, смущённым. Мацукава очень редко видит его таким, если не сказать никогда. Порой даже полностью связанный и заполненный он не выглядит настолько уязвимым. Он шутит, дерзит и подначивает. Сердце у Мацукавы замирает от понимания, насколько Ханамаки не готов к таким неприкрытым нежным жестам от него. Или от них всех. Хочется обнять его, прижать к себе, покрыть поцелуями каждый сантиметр и его тела. Но нельзя. Пока Акааши не скажет — нельзя. Мацукава поднимается и становится за спиной Акааши. Получает в награду ласковое поглаживание по бедру. — Сейчас Иссей снимет с тебя штаны, — Акааши кончиками пальцев проходится по щиколотке Ханамаки. — Хорошо? Ханамаки, сглотнув, кивает. Мацукава ловит внимательный взгляд Акааши. Залезает на кровать и садится между ног Ханамаки. Кладёт руки на пояс и большими пальцами поглаживает живот через футболку. Ощущает, как Ханамаки весь поджимается, напрягается. По кивку Акааши медленно стягивает штаны вместе с бельем. Он не торопится. Гладит открывшуюся кожу и вопросительно смотрит на Акааши. И, получив разрешение, припадает губами. Ханамаки ахает и пытается свести ноги. Мацукава держит крепко. И целует и облизывает каждый миллиметр. Кусает внутреннюю сторону бедра, с удивлением и удовольствием отмечая его мягкость. В отличие от Иваизуми или того же Акааши с их подтянутыми и натренированными мышцами Ханамаки чуть более податливый и мягкий. Мацукава кусает ещё раз и ещё, будто голодный хищник дорвавшийся до своей добычи. Он увлекается, слыша резкие выдохи Ханамаки, его постанывания, когда он сжимает зубы сильнее. Акааши останавливает его, потянув за волосы. — Иссей. Штаны. Мацукава слушается. Тянет штанины на себя, вынуждая Ханамаки поднять ноги. Ловит левую за лодыжку и целует выступающую косточку. Осторожно кладёт на кровать и выпрямляется. Акааши треплет его по щеке, как большого послушного пса. Он и есть пёс, верный, преданный и покорный. Готовый сделать всё, что ему скажут — хоть войти в горящий дом. Акааши выливает на ладонь немного лубриканта. И очень много — на ещё мягкий член Ханамаки. Он размазывает лубрикант по бёдрам и низу живота. Массирует раскрытой ладонью член, берёт его в кулак и пропускает снизу вверх. Массирует кожу вокруг обеими руками. Медленно, медленно, очень медленно. Мацукава не уверен, забота это или наказание. Для него уж точно наказание. Акааши гладит, гладит, гладит, пока Ханамаки не начинает скулить. Не начинает изгибаться, прося хоть немного внимания его члену, который Акааши так долго игнорировал. Мацукава замечает его лёгкую улыбку, не видную Ханамаки. — Что такое, Такахиро? — ласково спрашивает Акааши, обеими руками массируя бедро Ханамаки. — Ты что-то хочешь? — Он мнёт мягкие ноги и улыбается, когда Ханамаки отчаянно кивает. — Скажи мне, детка. Ханамаки краснеет. Его лицо приобретает нежный розоватый оттенок, чуть светлее его волос. Мацукава облизывается одновременно с тем, как Ханамаки открывает в нерешительности рот. Акааши ждёт, не прекращая своих неспешных движений. — Я… — Ханамаки прикрывает глаза. Прячет лицо в плече и дёргается навстречу руке Акааши, скользнувшей по низу живота. — Мой… О господи, — Ханамаки делает глубокий вдох. Мацукава весь подбирается. Он видит, как кадык его движется вверх и вниз. Глаза раскрываются и смотрят на Акааши в упор. — Пожалуйста, потрогай и мой член. — Конечно, моя умница, — Акааши наконец берёт его в кулак. — Иссей, ты мне не поможешь? — Он улыбается Мацукаве, будто ему сейчас можно отказать. Конечно, Мацукава поможет. Он обхватывает член Ханамаки поверх руки Акааши и двигается вместе с ним в одном неспешном ритме. Ханамаки хнычет и подаётся бёдрами вверх. Акааши его не останавливает. Отстраняется, предоставляя Мацукаве свободу действий, чем он тут же пользуется. Он знает, как заставить Ханамаки плакать от желания кончить как можно скорее. Знает, с какой силой надо надавить у основания. Как провернуть ладонь на головке, чтобы у Ханамаки поджались пальцы ног. Акааши, уже обнажённый, укладывается рядом и привлекает Ханамаки к себе для поцелуя. Глубокого, влажного, от которого голова пустеет, а тело наливается жаром. Кажется, он готов высосать душу — и ему бы это позволили. — Хочешь, Иссей возьмёт его в рот? — Акааши громко шепчет Ханамаки на ухо, искушая. — Клубничка, хочешь кончить ему на лицо? — Ханамаки кивает несколько раз. Мацукава ждёт, замедляя движения. Ханамаки выдыхает жаркое “да”. Акааши вновь привлекает его для поцелуя. Мацукава опускается ртом на член Ханамаки и тут же выпускает. Акааши смотрит на него лукаво и улыбается. Мацукава ощущает на языке клубничный привкус лубриканта и скалится. Вот же говнюк. Мацукава облизывается и берёт в рот головку. Он не Куроо с его мастерскими техниками и глубокой глоткой. И даже не Бокуто с его энтузиазмом. Но он точно знает, как Ханамаки заводится, если прихватить губами крайнюю плоть. Или лизнуть кончиком языка отверстие уретры. Ханамаки подкидывает бёдра вверх, когда Мацукава берёт за щёку и с громким звуком выпускает. Он кончает, не дожидаясь разрешения от Акааши, но тот лишь гладит его по волосам. — Посмотри на Иссея, детка, — шепчет этот искуситель, перебирая волосы на затылке Ханамаки, помогая ему держать голову. — Разве он не замечательно выглядит? Мацукава стойко держит один глаз прикрытым. Пока Акааши не разрешит, вытереться нельзя. Ханамаки смотрит на него широко раскрытыми глазами. Судорожно выдыхает, ещё отходя от оргазма. И смотрит, смотрит, смотрит — ведь он впервые видит Мацукаву таким. — Красиво, правда? — Акааши трётся носом о щеку Ханамаки, не сводя взгляда с Мацукавы. — И он такой только для тебя. Посмотри, на что он готов для тебя. — Акааши поднимается и берёт с тумбочки влажные салфетки. — Иди ко мне, Иссей. Мацукава наклоняется вперёд, опираясь на руки. Подставляется под мягкие и осторожные касания Акааши. Под его нежные пальцы, аккуратно собирающие с лица каждую каплю. Прикрывает глаза, когда сложенной салфеткой Акааши протирает и его чёлку. И ласково-ласково целует в лоб. — Такахиро, — Акааши кладёт руку на живот Ханамаки. — Сейчас я подниму немного твою футболку. — Он не спрашивает. Это тот тон, которому нельзя перечить. Ханамаки вздрагивает. Отводит взгляд. Он знает, что может отказаться. Может сказать, что не хочет. Мацукава видит по сведённым бровям, что он борется с собой. Акааши терпеливо ждёт ответа, поглаживая пальцами вдоль края футболки. Ойкава бы их осудил.Ойкава бы ни за что не позволил им воспользоваться игрой, чтобы снять с Ханамаки одежду. Если бы понадобилось, он собой бы накрыл, а не дал им “морально давить” на его карамельку. Но Ойкавы здесь нет, отчего-то злорадно думает Мацукава. Есть только Акааши, не предпринимающий никаких действий, Ханамаки, взволнованно кусающий нижнюю губу, и он сам, готовый расцеловать Ханамаки от головы до пят. — Хорошо, — слышится сдавленный голос. Ханамаки прячет лицо в плече, отвернувшись от них обоих. Акааши тянет футболку вверх и скатывает её под подбородком. Скользит руками вниз. И наклоняется, чтобы оставить мокрый поцелуй у пупка. Мацукава передвигается, садится сбоку от Ханамаки и оглаживает его бок. Он такой мягкий на ощупь. Он как фондан наоборот — снаружи мягкий, внутри твёрдый. Мышцы, тренируемые годами, не пропадают так просто. В Ханамаки столько силы, о которой он не подозревает. Ему необязательно быть подтянутым, чтобы быть настолько же сильным, как все они. Ведь с их ненасытными парнями вроде Бокуто, Куроо или Акааши, со зверской выносливостью Иваизуми просто не получится совсем расплыться. Удивительно, что Ханамаки этого не понимает. Мацукава сделает всё, чтобы он понял. Акааши даёт разрешение — и Мацукава как срывается с цепи. Он целует и лижет и кусает каждый сантиметр тела Ханамаки, наконец дорвавшись. Он соскучился. Так сильно соскучился по чуть солоноватому привкусу на языке. По твёрдости сосков, цепляющих его губы. По жару кожи, по тому, как скользят по ней горячие пальцы. По самому вкусу Ханамаки. Полтора года он был лишён этого — нет, предпочитал был лишенным. Полтора года он касался его тела лишь через ткань, мягкую, прохладную, влажную, полупрозрачную — и не мог потрогать его самого. Не мог вот так широко и влажно облизать его грудь, прикусить напрямую соски, зная, насколько они, чёрт побери, чувствительные. Ханамаки мечется под ним, всхлипывая от ощущений. Он тоже давно не получал таких жадных, таких горячих и нетерпеливых ласк. Не ощущал в полной мере жара чужих ладоней. Ханамаки тоже ужасно по всему этому скучал. Акааши даёт Мацукаве время насладиться сполна. Лишь поглаживает Ханамаки по голове и изредка ласково целует в висок. Шепчет ему на ухо, какой он красивый, чудесный, потрясающий. Кажется, игра их кончилась уже давно, остался только Ханамаки, только желание показать ему, как он драгоценен. — Ты чувствуешь, Такахиро, — голос Акааши течёт будто патока, затекает им обоим в головы, заполняет собой всё пространство, — чувствуешь, как Иссей тебя любит? Чувствуешь его обожание каждой клеточкой своего тела? Ханамаки всхлипывает по-настоящему. Слёзы скатываются по щекам, он пытается смаргивать их, но не выходит. Мацукава подтягивается вверх и сцеловывает каждую слезинку. — Привет, — дрогнувшим голосом произносит Ханамаки, открывая глаза. Он слабо улыбается; покрытый потом и румянцем, в слезах он такой трогательно красивый, что у Мацукавы сердце сжимается. — Привет, — Мацукава кладёт ладонь ему на щеку и гладит большим пальцем. Если бы он мог влюбиться заново, он бы сделал это сейчас. Когда-то он полюбил Ханамаки за его невозмутимость, решительность и беспечность. За его внутреннюю свободу и силу, благодаря которым он в шестнадцать лет ходил в рубашках с клубничным принтом, а в двадцать два — в полупрозрачных майках. Он полюбил его за то взаимопонимание, появившееся между ними едва ли не с первого дня их знакомства. За то, что Ханамаки был тем, кто был рядом в тяжелые моменты. За то, что Ханамаки был рядом, когда Иваизуми и Ойкава были от них далеко и изо всех сил пытались сохранить отношения на расстоянии. И Мацукава готов полюбить его сейчас, но теперь за его ранимость. За уязвимость. За доверие, с которым Ханамаки им безмолвно открылся. — Такахиро, детка, — ласково шепчет Акааши. — Сейчас я сниму наручники. Ханамаки кивает. Акааши привстаёт и освобождает одну руку. Мацукава принимается её массировать, чтобы размять затекшие мышцы. Акааши делает то же со второй. Стягивает с Ханамаки футболку и тот почти сразу тянется к ним обоим, чтобы обнять. Прижимает к себе и выдыхает. — Я вас так люблю. Мацукава шепчет тоже в ответ. Перекидывает через него руку и обнимает Акааши. Без него этого бы не произошло. Конечно, ничего не изменится за один вечер. Но Мацукава знает, что теперь они смогут вместе придумать, что с этим делать. Он исследует тело Ханамаки как в первый раз. Заново знакомится с каждым изгибом, с каждой впадинкой его тела. Узнает — вспоминает — реакции, которых так давно не видел и не слышал. Он не отрывается от его груди и живота. Ханамаки запускает руки в его волосы и жмёт ближе к себе, жадный, ненасытный, дорвавшийся до позабытых ласк. Акааши лежит между его ног, языком, губами и пальцами подготавливая его для себя. Для них. Мацукава об этом ещё не знает. Обнажённый, он ложится на спину. Ханамаки, краснея, становится над ним на колени. Акааши, выцеловывая его шею и плечи, помогает ему направлять болезненно стоящий член Мацукавы. Помогает насадиться. И, крепко прижавшись к нему со спины, двигается вместе с ним. Ханамаки откидывает голову ему на плечо и сладко стонет. Мацукава тянется к нему, гладит его бедра и живот. Акааши гладит его бока и живот, и Мацукава надеется, что Ханамаки перестанет стесняться. Не сразу, не прямо в этот момент — но однажды. Ведь они любят Ханамаки не за тело, не за то, как он выглядит. А за то, как он сейчас смотрит из-под ресниц. Как его рука выгибается назад, чтобы вцепиться в волосы Акааши. За то, как он отзывается на каждое их движение. — Иссей, милый, — негромко произносит Акааши, когда Ханамаки устаёт двигаться. Он помогает ему, сам поднимая и опуская его. — Ты не против, если я присоединюсь? До Мацукавы не сразу доходит смысл слов. Ханамаки реагирует первым. — Кейджи, пожалуйста, возьми меня… Мацукава приподнимается на локтях. — Он готов? — хрипло спрашивает, глядя на Ханамаки. — Да, — Акааши нежно гладит Ханамаки по плечу. — Он это уже делал, так что всё будет в порядке. Мацукава выгибает бровь. Он не задаёт вопроса, но Ханамаки всё равно отвечает. — С Котаро и Кейджи. Мацукава падает обратно на кровать. Обнимает крепко за плечи опустившегося на него Ханамаки. И замирает. Если он уже делал это с Акааши, тогда Мацукава может не волноваться. Для него самого это будет впервые, но если они знают, что делают, он готов им довериться. Он готов разделить с ними первый для себя опыт. Ханамаки держится за него, как за последний рубеж. Он касается своим виском виска Мацукавы, и волосы их переплетаются и не сказать уже, кому принадлежала сбежавшая вниз капелька пота. Мацукава прикрывает глаза, концентрируясь на ощущениях, но не уплывая. Сначала он ощущает скользкие от смазки пальцы Акааши. Самые длинные, самые тонкие. Они осторожно входят и растягивают мышцу мелкими движениями. Это так странно и почти неправильно — чувствовать не только Ханамаки, не только его мягкие стенки. Но и крепкие, сильные пальцы, задевающие изредка венчик. Ханамаки мерно дышит, привыкая к ощущениям. Мацукава невольно подстраивается под его ритм. — Кейджи, уже можно, — выдыхает Ханамаки и чуть привстаёт, чтобы Акааши было удобнее. Мацукава напрягается. Он чувствует, как медленно проталкивается головка. Ему становится невыносимо тесно. Кажется, что Ханамаки точно не выдержит, это всё слишком, слишком, слишком. Но Акааши толкается ещё. Его тонкий член скользит по члену Мацукавы, вызывая странные эмоции. Он входит до конца и замирает. Ханамаки дышит через рот, привыкая, подстраиваясь. Он чуть ёрзает в поисках безболезненного и удобного положения. И делает на пробу пару движений. Он приподнимается совсем чуть-чуть, но Мацукаву перекрывает ощущениями. Это так ново и неожиданно — делить одного на двоих любовника в самом буквальном смысле. Быть вместе в самом близком значении. Быть соединённым не с одним, а сразу с двумя. Быть телесно и очень тесно связанным с людьми, которых прямо сейчас он любит больше всего на свете. — Охуеть, — выдыхает он, открывая глаза. Ханамаки смотрит на него глазами, полными любви. Мацукава в ней тонет. — Давай мы, — Акааши обнимает Ханамаки за талию и крепко удерживает его на месте. Он двигается первым. Мацукава откидывает голову от ощущений. Если он готов поплыть, то каково Ханамаки? Как вообще ощущается эта заполненность? Кажется, это всё должно играть на тонкой грани между болью и удовольствием. Ещё чуть-чуть — и будет невыносимо. Но Мацукава подстраивается под неспешные, но глубокие толчки Акааши, и Ханамаки отпускает себя полностью. Размякает, позволяя им в четыре руки удерживать его. И очень громко стонет, когда Мацукава задевает простату. Акааши усмехается и шутит, что сейчас ему завидует как минимум три человека. Ханамаки машет головой и просит ещё. И ещё. Ещё, ещё, ещё, Иссей, пожалуйста, ещё!... Акааши накрывает рукой вновь вставший член Ханамаки и проводит пару раз по всей длине. Он не останавливается, когда чувствует предоргазменную дрожь. Ханамаки протяжно стонет и сжимается. Даже Акааши прикусывает губу и прячет лицо в плече Ханамаки. Укладывает его на Мацукаву, прямо на его испачканный спермой живот, и делает ещё несколько движений. И выходит, чтобы излиться на спину. С прилипшей ко лбу чёлкой, закушенной губой и сведенными бровями он выглядит так привлекательно. Может, это посткоитальное свечение, чёрт его разберёт, но он такой красивый, что Мацукава не сдерживается. — Кейджи, я всегда считал, что главный красавец у нас Тоору, но прямо сейчас я готов передумать. Акааши какое-то время смотрит на него пустым взглядом. То ли не расслышал, то ли не понял. Ханамаки начинает смеяться первым. И это будто придаёт ему сил двигаться хоть немного. Он целует Мацукаву в шею и несмотря на свою повышенную чувствительность, насаживается на него. Принимает всю длину и сжимается. Мацукаве приходится потянуть его на себя. Акааши помогает его члену выскользнуть и в два счёта доводит до оргазма. Мацукава зажмуривается до белых вспышек перед глазами. И выдыхает. — Помочь? — раздаётся насмешливый голос Куроо. Конечно, кто ещё бы осмелился войти в комнату Акааши без приглашения. Куроо не зовут, он всегда приходит сам. И сколько его ни воспитывай, он делает по-своему. — Будь добр, — мурлычет Акааши, протягивая к нему руки. Куроо подходит, поднимает его на руки и ласково целует в щеку. — А меня? — капризно дует губы Ханамаки, явно научившись у Тоору. Мацукава со смешком помогает ему лечь сбоку. Куроо укладывает Акааши на краю кровати и достаёт из тумбочки бутылку воды. Передаёт её Акааши с ещё одним лёгким поцелуем. Потом с салфетками обходит кровать, залезает и садится между Мацукавой и Ханамаки. И пока Мацукава обтирается, Куроо целует Ханамаки в лоб, как ребёнка. Он не комментирует абсолютную наготу Ханамаки, хотя Мацукава по глазам видит — заметил. Ему есть что сказать, но он предпочитает молчать. Куроо обтирает Ханамаки с нежностью. Заботливо придерживает его за затылок, пока он пьёт. И позволяет потереться об себя носом в знак благодарности. Отвратительно ласковая улыбка трогает его губы. Так бы и сцеловал её — Никого не забыл? — Мацукава приподнимает бровь, когда Куроо готовится слезть с кровати. Чёрт, как же приятно видеть его секундное замешательство. Мацукава тянется вперёд просто чтобы ещё раз увидеть, как Куроо теряется. Но этот чёртов кот встречает его довольной ухмылкой и раскрывает рот раньше, чем Мацукава успевает осознать, что произошло. Может, они и перестали соперничать, может, осознали, что их влечёт друг к другу иначе, чем к другим их парням, но не ушло желание как-то подавить, сломить своего партнера. И хотя это язык Мацукавы яростно врывается в горячий рот Куроо, оба понимают, кто победил сегодня. — Какие же вы милые, — Акааши вздыхает и чуть пихает их ногой. — Если вы планируете продолжать, идите в другую комнату. Мы с Макки будем обниматься. — Ну уж нет, — Куроо под Мацукавой ёрзает и привстаёт. — Я тоже хочу обниматься. — Ты для этого слишком одет, — Мацукава усмехается и отползает, чтобы лечь справа от Ханамаки. Если бы сейчас проводили соревнование по самому быстрому раздеванию, Куроо получил бы не просто первое место, а Гран-при. Он падает сбоку от Акааши и протягивает руку, чтобы коснуться кончиками пальцев груди Ханамаки. Он не говорит ничего, но его трогательное выражение лица красноречивее любых слов. — Люблю вас, — шепчет Ханамаки, и Мацукава, шепча свой ответ и слыша ещё два таких же, думает, что не променял бы это ни на что на свете. — Вот бы сюда ещё остальных, — вздыхает Куроо. Акааши улыбается и разрешает их позвать. Куроо подскакивает и вылетает в коридор. Не проходит и пары минут, как они вваливаются вчетвером, Куроо с Бокуто наперегонки бегут занять место возле Акааши. Мацукава чувствует, как на талию скользит чья-то рука. Чужие волосы щекочут шею — Ойкава прижимается к нему, чтобы Иваизуми смог поместиться. Кровать недостаточно большая, чтобы вмещать всех вместе, поэтому они проводят так совсем немного времени. Бокуто говорит, что хоть он и пропустил всё веселье, он своё ещё получит. Ойкава признаётся, что не знал, кому завидовать, тыковке или Мацукаве. Ханамаки рассказывает заговорщицким шёпотом, что было, и глаза Ойкавы широко распахиваются в ужасе и восхищении. Потом Ойкава уносит Ханамаки в его комнату, обещая целовать, пока челюсть не онемеет. Куроо и Бокуто остаются с Акааши, а Иваизуми уводит Мацукаву “размять мышцы”. И знаете что. Ничто в жизни Мацукавы не сравнится по значимости, не заменит и не восполнит этот момент, этот вечер и этих люди, всех вместе.