This is our place, we make the rules

Я хочу его. Три простых слова, но они переворачивают жизнь Мацукавы вверх тормашками. Они крутятся и крутятся и крутятся, будто кусок заевшей песни, которую никак не выбросить из головы. Услышал где-то дурацкий припев и потом напеваешь приставшие две строчки до скончания времен, пока мозг не устанет и не переключится. Но мозг не переключается. Мацукава думает — пройдёт день и меня отпустит. Два дня. Максимум неделя. Но идёт второй месяц, а его всё не отпускает. Я хочу его. Хочу до дрожи, до боли в яйцах, до белых вспышек перед глазами в момент стыдливого оргазма. Это пиздец. Мацукава стонет от бессилия в подушку и даже не может закрыть глаза. Рука всё ещё в домашних шортах, под которыми нет белья. Дышать под зимним одеялом сложно, тяжело, горячо. Липко, влажно, гадко, стыдно — у Мацукавы не хватает сил, чтобы со всем этим справляться за раз. Можно он будет чувствовать только что-то одно? Можно, он не будет думать обо всём сразу? Я. Хочу. Его. Мацукава пялится, пялится в темноту до сухости в глазах, до рези, до боли. Пусть лучше всё болит, пусть ему будет плохо физически, лишь бы не думать, не представлять. Но мозг мстительная тварь, ему скажи “не думай” и он думает только об этом. И лучше бы это была белая корова. Ойкава. Ойкава. Ойкава, Ойкава, Ойкава, Ойкава, отпусти, пожалуйста, Ойкава. Из темноты смотрят его горящие глаза. Его сфокусированный, сосредоточенный взгляд хищника, готового броситься на добычу. Мацукава мелко дрожит. Он кролик перед удавом, антилопа перед тигрицей, бледная моль в лапах паука. Он добыча, закуска, всего лишь еда, Ойкава его прожуёт и отбросит. И лишь бы прожевал, пусть бы бросил! Ведь это бы значило хоть мгновение в его руках, в его власти. Будто последние недели не были сплошным расширением владений Ойкавы на всю жизнь Мацукавы. Будто Ойкава не был его наваждением, лихорадочной страстью, желанием, тупым ножом прокручивающим его кишки. Мацукава весь во власти Ойкавы. Не осталось ни единой секунды, когда бы Мацукава не алкал его. Это голод, неутолимый голод Тантала, который не победить. Ойкава вот он, совсем рядом, протяни руку, сорви плод — но плод-Ойкава отклоняется. И Мацукава не тянет руки. Не утоляет жажду, он терпит, терпит свою муку, пока может просто находиться рядом. Пока может вдыхать его запах, всегда разный, всегда одинаковый. Ойкава пахнет шампунем с ментолом, пеной для бритья и потом. Он пахнет своим цветочным одеколоном, пахнет резким дезодорантом Иваизуми, и потом, потом, потом. Мацукава всегда ощущает этот слабый терпкий аромат. На тренировке, в школьных коридорах, на пробежке или в обед. Стоит подойти чуть ближе — и он парализован. Будь Мацукава животным, его бы зачаровали феромоны Ойкавы, он и без того на волоске. Он готов броситься к нему каждую сучью секунду, готов биться за него с любым, кто положит глаз, готов бороться за его внимание, только посмотри на меня, Ойкава! Посмотри, как я страдаю, как мне плохо из-за тебя. Мацукава стонет в подушку. Раз за разом стонет в подушку, от бессилия, от нервов, от страданий и от страха. Но не такого, что активизирует программу “бей или беги”, хотя Мацукава и так бы не убежал, но такого, что тянет к краю обрыва. Такого страха, что подмывает посмотреть под ноги на шатающемся мосту. От которого сердце вот-вот готово сорваться вниз — и не срывается. Мацукава на грани каждый миг существования, но вместо стеклянного пола под ногами и сотни этажей вниз — Ойкава. Я. Хочу. Его.