This is our place, we make the rules

Я люблю его. Три простых слова. Макки перекатывает их на языке как леденец со странным вкусом. Вроде вот-вот поймёшь, что там — клубника, немного малины, может быть, банан — но раз за разом ответ ускользает. Вкус кажется знакомым, но никак не желает вспоминаться или запоминаться заново. И сколько бы раз Макки ни произносил вслух, слова никак не укладываются в его голове. Я. Люблю. Его. В выходные Макки часами лежит на кровати и смотрит в потолок. И на белом полотне всё отчетливее прорисовываются черты Ойкавы. Его мягкая линия челюсти, его высокие скулы, полуприкрытые глаза с длиннющими ресницами, нежно спадающая на лоб карамельная чёлка. Пугает то, с какой точностью Макки способен воссоздать в памяти лицо Ойкавы. Его изогнутые в ухмылке губы, верхняя чуть тоньше нижней. Тонкие и ухоженные брови, светлее на тон, чем волосы. Его розовый язык. Всегда чуть высунутый во время совместных посиделок над домашкой. Во время тренировок, пробежек и споров с Иваизуми. Розовый, розовый, как морская звезда, как цветок вишни, как клубничное мороженое, любимое мороженое Макки. Я люблю его. Сколько ни думай об этом, кажется сном, в который Макки попал случайно. Такого не могло с ним произойти, он знает Ойкаву. Знает, как он ноет, когда не получает свою долю десерта Иваизуми. Как он стонет устало после тренировок, как кряхтит, когда болит колено, как он гадко смеётся, когда получается насолить кому-нибудь. Макки видел завистливого Ойкаву, раздраженного Ойкаву, ревнующего, неприветливого и абсолютно вызверившегося. Он никак не мог совершить такой ошибки. Ойкава красивый. Может, даже слишком красивый для парня. Улыбчивый, обаятельный и внимательный к людям. Мимо него не пройти, а увидев, не забыть. Ойкава это всегда наилучшее первое впечатление, это очарование первой влюблённости, даже если влюблённости нет. Ойкава выглядит как чёртов принц на белом коне, прямиком из сказки, готов даже руку галантно поцеловать. Ойкава это красивые, театральные жесты и красивые, театральные слова. Нельзя не повестись. Макки и не думал. Макки вообще не любит то, что нравится всем. Может, из вредности, может, из желания побунтовать, но он избегает всего популярного. Старшая сестра до сих пор вспоминает, как он бросил читать мангу, когда узнал, что в классе ещё шесть человек её читают. Мацукава напоминает о первых днях в клубе, когда Макки из принципа не хотел сходиться с Ойкавой, потому что Ойкава всем нравился. Но как вода точит камень, как перетекают с места барханы, так Ойкава незаметно, но неизбежно пробивается в его жизнь, а он и глазом моргнуть не успевает. И так же не замечает, когда из стана “бедные влюбленные в Ойкаву, жаль их” он переходит в стан “бедный влюбленный в Ойкаву, жаль меня”. Он, Ханамаки, который так уверенно, так задиристо объявлял, что в жизни бы не влюбился в Ойкаву. Потому что он не хочет участвовать в золотой лихорадке, бросаться на поиски самородка — взаимности Ойкавы — и класть на это здоровье. Он не собирается соревноваться с половиной школы, с четвертью их города, не готов потом соперничать со всей страной, всем миром. Это же Ойкава, он привлечёт внимание всей планеты, всей Галактики, если захочет. В чём смысл пытаться, если знаешь, что тебе ничего не светит? — Если бы у меня был выбор, я бы ни за что не влюбился в Ойкаву. Как хорошо тебе, Ханамаки из прошлого лета, ты так уверен в своей стойкости, в своей непоколебимой вредности, которая не пропускает в сердце всё обычное и банальное и любимое всеми. Как хорошо тебе, Ханамаки из прошлого лета, что ты мог смотреть на Ойкаву и не мучиться от мысли “я люблю его”. Я люблю его. Сколько ни произноси это в пустоту комнаты, сколько ни повторяй вслух, семантическое пресыщение не наступает. Не приходит кратковременное наслаждение от непонимания слов и звуков. С каждым разом всё яснее, всё чётче осознаётся каждая эмоция, каждая микрореакция, что просыпается при мысли об Ойкаве. — Как будто мы можем выбирать, в кого влюбляться. — Мацукава из прошлого лета был умнее, прозорливее. Он смотрел на Ханамаки насмешливо и как-то печально. — Не зарекайся. — Иваизуми из прошлого лета, кажется, тоже что-то понимал в Ойкаве и его магии. Той магии, от которой ни спрятаться, ни убежать. От которой сердце бьётся птичкой в груди, и Макки чувствует себя глупо, когда видит Ойкаву. Хочется что-то сделать, лишь бы посмотрел, лишь бы уделил чуть больше внимания, улыбнулся только ему. И улыбнулся по-настоящему, а не заготовленной для всей красивой и прилизанной картинкой, от которой колени сводит. От которой в ушах шумит, в глазах плывёт и ты готов отдать Ойкаве всё, что он пожелает. Нет, Ханамаки хочет видеть искренность, честность, и если для этого надо нести чушь и вести себя как идиот, он готов, он согласен. Только улыбнись мне, Ойкава, посмотри на меня. Назови карамелькой, тыковкой, хоть деточкой — для тебя кто угодно, только говори со мной. Говори так, как не говоришь больше ни с кем, говори с ласковым задором, с насмешливой нежностью, но говори, говори, говори. Это мой самородок, тщательно промытый в чистой воде моей любви. Я. Люблю. Тебя.