This is our place, we make the rules

Ойкава — он как Галактика. Невообразимо прекрасная, недостижимо далёкая. Можно веками рассматривать в телескоп, но так и не рассмотреть всего. Хоть испиши все листы мира формулами да уравнениями, а всё равно не познаешь его. Можно лишь догадываться, как он на самом деле устроен. У Мацукавы никогда не получалось. Он не разбирается в физике или астрономии, он больше по химии, биологии, по вещам, которые можно увидеть без посторонней помощи. Которые не надо высчитывать, полагаясь на неясные данные, которые когда-то кто-то посчитал за истину. Вот лягушка лежит перед ним, вот её крошечные лёгкие, её тоненький кишечник. Всё перед глазами, ясно как что работает, не надо придумывать и делать скоропалительные выводы. С Ойкавой не так. Его не рассмотреть через телескоп, купленный на барахолке. Его не разглядеть в ночном небе, призывно светящего звёздами своей системы. Нужен Хаббл, спутники, космические станции, чтобы попытаться приблизиться. И нет гарантии, что хоть на толику приблизишься к разгадке. Мацукава не понимает, как у Ойкавы так получается. Как выходит выглядеть таким доступным, раскрытым, будто книга, завлекающая прочесть. Но стоит подойти — а буквы не знакомы, да и не буквы это, а древнеарамейские закорючки, и не осталось людей, которые прочтут. Ойкава не книга, Ойкава чёртов манускрипт на санскрите, и лишь избранные способны уловить, что там может быть написано. Ойкава улыбается так, будто вы давние знакомые, будто сейчас вы станете лучшими друзьями — и никого не пускает близко к себе. Мацукава не уверен, что он знает Ойкаву хоть на процент. Ойкава любит волейбол и молочный хлеб. Не любит и не умеет проигрывать. Верит в инопланетян и что однажды станет великим спортсменом. Ойкава злопамятный, но справедливый. Великодушный, но гордый. Легкомысленный, но целеустремлённый. Ему семнадцать лет, десять из которых он провёл бок о бок с Иваизуми. Это — известные всем факты, которые Ойкава позволяет увидеть. И этого достаточно, чтобы люди считали, что знают, что он за человек. Поэтому они не удивляются, когда он злится каждый раз, как слышит имя Ушиджимы — он же злопамятный и гордый. Не удивляются, когда он задерживается на тренировке — он ведь целеустремлённый и хочет быть профессионалом. Конечно, он будет часто менять девушек, он такой легкомысленный. Ойкава с легкостью дарит эти крупинки информации о себе, создавая видимость близости. Мацукава ему не верит. Он чувствует, что стоит лишь на границе, он в сумеречной зоне. Шаг — и он будет знать на капельку больше, чем весь мир. Но как сложно шагнуть вперёд, когда вокруг выстроена невидимая стена. Мацукава остаётся болтаться на периферии, пока Иваизуми где-то рядом с центром, на него притяжение действует иначе. К этому можно привыкнуть, ведь это Иваизуми. Иногда Мацукава замечает, как Ханамаки проплывает по своей орбите, приближаясь и отдаляясь. Вот он совсем рядом, и Ойкава гладит его по волосам, ерошит короткий ёжик на затылке, зовёт тыковкой и сажает к себе на колени. И чёрт разбери, что он имеет в виду под этим всем. Потом траектория меняется, и Ханамаки снова далеко, как бы он ни стремился быть ближе. Мацукава стабильно кружится вокруг Ойкавы по большому эллипсу. А потом в их систему врывается новый объект. Это столкновение галактик, неумолимое, быстрое, неизбежное. Оно подрывает привычный порядок вещей, сбивает орбиты, путает траектории. Больше нет упорядоченного движения, когда точно знаешь, насколько близко можешь подойти, насколько далеко может оттолкнуть. Мацукава не видит, где Иваизуми, где Ханамаки, он видит лишь Ойкаву и тот самый объект. Он настолько не вписывается во всё, что Мацукава когда-либо предполагал об Ойкаве, что происходящее кажется сном. Объект зовут Куроо, он волейболист и капитан, чёртов манускрипт на шумерском, петроглифы на стеле, сколько ни смотри, всё равно не поймёшь. Он зеркальное отражение Ойкавы, может, менее амбициозный, менее гордый, но такой же великодушный и дружелюбный. Мацукава falls for his book cover. Позволяет себе очароваться на мгновение, словно заново испытав трепет от первого впечатления от Ойкавы. И вспоминает, что этот Куроо лишил его света звезды Ойкавы. Рушится всё, что выстраивалось два года. Их традиционные вечера у Ханамаки, субботние прогулки после тренировки, понедельничные походы за Такеру. Всех троих сбрасывает с привычной траектории, остаётся лишь наблюдать, как вокруг Ойкавы вертится новая планета, такая большая, что забирает себе всё тепло. Мацукава его немного ненавидит. Мацукава его сильно ненавидит. Но смиряется. Он продолжает тихо любить Ойкаву, медленно кружиться по орбите и терпеливо ждать. Хоть чего-нибудь. Второго Большого взрыва, нового столкновения с новой галактикой, аннигиляции — хоть чего-нибудь. На него постепенно нисходит озарение, что любить Ойкаву — значит терпеть эти столкновения, эти новые объекты. Значит пережидать эти моменты полного отдаления и космического экзистенциального холода. Потому что Ойкава подобен Галактике с самой сильной гравитацией во вселенной, он притягивает к себе — и остаётся только мириться и терпеть. Мацукава подобен Сатурну с его множеством спутников и системой колец. И каждый спутник, каждое кольцо — это его любовь к Ойкаве. Она не помещается в нём самом, слишком огромная для его тела. Видимая всем и каждому, она занимает всё пространство вокруг Мацукавы. Кажется, один только Ойкава её не замечает, когда улыбается так мягко и искренне в лучах закатного солнца. Грудь Мацукавы разрывается от чувств — и рождается новый спутник. Это хранилище для отблесков алого на светлой коже, для багряного ореола вокруг золотисто-коричневых волос, для блеска в глазах. Мацукава любит Ойкаву так сильно, что готов делить его с другими планетами и галактиками. Потому что ответная любовь Ойкавы важнее орбит, траекторий и столкновений систем.