This is our place, we make the rules

Фронтмен неаккуратно играет на гитаре и фальшивит на низких нотах. Басы слишком громкие, а микрофон чуть фонит на шипящих звуках. Наверное, клуб мог быть и получше, с дорогой техникой и более опытными командами на разогреве, но что поделаешь. Только здесь подают нормальный мягкий стаут (с ароматными нотками шоколада и привкусом горького эспрессо) и только тут играют знакомые ребята Мацукавы, когда дают концерт-трибьют. То ли с владельцем договорённость, то ли нежная ностальгия к первому клубу, куда их пустили выступать, не разберешь. Мацукава не спрашивал и просто ходил их слушать. Обычно в одиночку, потому что его парни либо не слушают такую музыку, либо не ходят по таким местам в принципе. Либо не пьют, что важнее. И Мацукава не против, он, в общем-то, понимает, что его парней надо водить в места получше и поинтереснее, и он водит. На рок-фестивали, на трибьюты, на выступления группы Семи Эйты (понадобилось три встречи, чтобы вспомнить друг друга, и один Ушиджима Вакатоши). Но сюда, в этот клуб, в котором кроме стаута и знакомых ребят нет ничего хорошего, Мацукава ходит сам. Но не сегодня. Сегодня он смотрит не на сцену, не по сторонам, отыскивая завсегдатаев, и даже не в сторону бара, заигрывая с симпатичным барменом. Всё его внимание на Куроо. На том, как тесно обнимают его бедра узкие чёрные джинсы. На его свободную майку-алкоголичку, оголяющую ключицы и половину груди, открывающую столько кожи, сколько это вообще возможно. На его позерскую кожаную куртку, которую одолжил Иваизуми (— Она ещё с тех тёмных лет, проведенных в Калифорнии. — В клубах Калифорнии, поправочка). Куроо удивительный. Он гармонично смотрится что в своих потрясающих костюмах-тройках, подобранных Акааши, что в мятых домашних штанах, что в этом закосе под рокера. Кажется, нет места, куда Куроо не смог бы вписаться и ощущать себя, как рыба в воде. Он везде свой и везде выглядит так, будто это его обычная среда обитания. И сейчас, с бутылкой какого-то светлого пива в руке, танцующий под кавер неизвестной ему песни, Куроо на своём месте. Это какая-то магия. Мацукава не может отвести глаз. В сизом дыме, в свете стробоскопа, в полумраке Куроо выглядит притягательно, невыносимо привлекательно. — Начинаю понимать Тоору, — говорит Мацукава ему на ухо, привалившись к плечу. Кожаная куртка неприятно прилипает к вспотевшим в духоте рукам. — Мм? — Куроо поворачивает к нему голову, и зрение Мацукавы уходит в сверхфокус, потому что он вдруг различает каждую ресничку Куроо. Они всегда были такими длинными? — Если в школе ты был таким же, понимаю, почему он на тебя запал, — Мацукава делает глоток стаута и отворачивается к сцене. Он не привык стесняться, но с Куроо всё по-другому. Он смотрит в глаза так же пристально, как Ойкава, и кажется, что он слой за слоем снимает каждый защитный механизм Мацукавы и видит его насквозь. У Ойкавы ушло три года, чтобы по-настоящему начать понимать его. Куроо, кажется, понадобится и того меньше, хотя с ним стены Мацукавы ещё выше, ещё толще, ещё прочнее. — Что, ты бы тоже не устоял? — Куроо тянет губы в своей надоедливой самодовольной ухмылке. Мацукава краем глаза следит, как дёргается его кадык вверх и вниз после глотка пива. Чёртово туннельное зрение, не упускающее ни одной мелкой детали. Мацукава хмыкает и пожимает плечами. Куроо отворачивается. Тонкие цепочки на его шее блестят, когда по ним мажет светом прожектора. К чему столько цацок? Наверняка липнут неприятно к коже, снял бы их давно. Перед глазами мелькает образ, как Мацукава стаскивает все эти висюльки, зубами рвёт тоненькие цепочки, а шея Куроо вытягивается и блестит от пота. Мацукава машет головой. — Если бы я в школе был таким же, я бы сам не устоял, — Куроо коротко хохочет и на пару секунд спускает куртку с плеч. Красный прожектор скользит по нему диагонально, от левого уха до правого бока. У Мацукавы перед глазами плывёт. То ли пива много, то ли духота так влияет, но он просовывает руку за куртку. Майка Куроо мокрая и липнет к спине. Большая ладонь Мацукавы мгновенно вспыхивает жаром. Куроо почти не удивляется и как-то изящно отводит руку с бутылкой, пока Мацукава разворачивает его к себе. Губы Куроо распахиваются, жадный язык нетерпеливо скользит в рот. Мацукава задыхается. Фронтвумен кавер-бэнда хрипло выводит I see red, и у Мацукавы перед глазами алое марево, в котором различить можно лишь вороные вихры. Мацукава кусает за губу и зализывает, и снова кусает, и снова, кажется, сожрал бы. Куроо отстраняется, откидывает голову, чтобы перевести дыхание, и усмехается. — Кто бы подумал, что наш первый поцелуй будет таким. Мацукава не отвечает. Вторая его рука уже давно в заднем кармане отвратительно узких джинсов Куроо. — Кто бы знал, что ты при этом на вкус будешь как шоколад, — Куроо так близко, он дышит воздухом Мацукавы, а пальцы одной руки уже путаются в и без того спутанной чёлке. — Ты на вкус как гадкое пиво, — Мацукава при этом лижет губы Куроо. — Да я весь гадкий, — Куроо коротко целует его и наклоняет голову вбок. — Пойдём отсюда? Мацукава ещё не видел своих ребят. Не послушал их трибьют Aerosmith. Не познакомился с той фронтвумен. Но всё это не так важно как то, что он хочет Куроо прямо сейчас. Впервые за сколько там месяцев совместной жизни он хочет одного только Куроо. Прямо здесь и сейчас. — Только не домой, — хрипит Мацукава. Куроо гладит кончиками пальцев его шею и после прижимает ладонь к кадыку. — Много ушей и глаз. — Как скажешь, папочка, — глаза у Куроо блестят, Мацукава различает каждый оттенок жёлтого, от гречишного мёда до лимона. И посреди этого разлившегося янтаря — чёрные омуты зрачков. Мацукава в них тонет. — Ты отвратительный, — Мацукава вытаскивает руку из его кармана, чтобы несильно шлёпнуть. — Сделаешь так ещё раз, — Куроо понижает голос, в нём угроза и нетерпение, — и я потащу тебя в их узенькие кабинки. Мацукава приподнимает брови. И шлёпает снова — сильнее. Куроо охает и сжимает пальцы на чужой шее. Посмотрите на них, готовы начать тереться друг об друга посреди толпы, в малоизвестном клубе, после всего одной бутылки пива. Прижимаются друг к другу, как похотливые подростки на первой в жизни вечеринке, глотнувшие воздуха вседозволенности. Мацукава делает глубокий вдох и выдох и дёргает Куроо ближе к себе. Какой же горячий, чёрт возьми. — В отель. Сейчас же, — Мацукава сипит, Куроо так и не отпустил его шею. — В квартале отсюда есть лав-отель, — дыхание Куроо обжигает ухо. — Видел по пути сюда. Как им удалось дойти до номера, не начав целоваться ещё в лифте — неизвестно. Каким-то чудом они дотерпели даже до того, чтобы нормально закрыть дверь. На большее Мацукаву не хватает. Он толкает Куроо спиной к двери и набрасывается на его искусанные губы. В четыре руки они стаскивают ставшую такой тяжелой куртку Иваизуми и кое-как расстегивают пуговицы на рубашке Мацукавы. Куроо шипит и пару раз ругается, когда у него не получается. Но когда у него выходит распахнуть рубашку, он льнет ближе, прижимается телом к телу, кожей к коже. На нём всё ещё майка, от которой одно название, и его дурацкие цепочки, внезапно холодящие кожу. Мацукава скользит руками по бокам Куроо, по бёдрам, подхватывает под ягодицами и поднимает. Куроо с готовностью обвивает его всем собой и ненасытно толкается языком ему в рот. Мацукава отходит назад и разворачивается. До кровати всего метр, который он пересекает в два широких шага. Куроо спрыгивает с него, наступает на пятки ботинок, стаскивая их, и падает на спину. Майка задирается до самой груди, высоко вздымающейся от тяжелого дыхания. Мацукава скидывает с себя рубашку и падает сверху. Куроо принимает его с улыбкой, которую дарят, держа за спиной нож. К счастью, за столько месяцев совместной жизни Мацукава запомнил, что это верх желания Куроо. Он отчего-то всегда выглядит так, будто он хищник, играющий с жертвой, которой не убежать. Даже если Куроо связан, подвешен или душевно оттрахан, у него мелькает это выражение. Это его playground, он здесь главный, даже если последний час подчинялся Акааши и был его (почти) послушной собачкой. Это раздраконивает Мацукаву. Хочется подавить, показать, кто тут на самом деле хозяин, в чьей он власти. Кажется, будто всем своим видом Куроо бросает ему вызов, и эта его ухмылка выглядит насмешкой. Что, не можешь? Мацукава кусает Куроо за шею и с наслаждением впитывает каждый звук, срывающийся с его губ. Куроо с готовностью раскрывается и подставляется. Стоны у него опьяняющие, пусть и показушные, хоть сейчас на экран его. Нет, это лучше, думает Мацукава, когда от особенно громкого стона поднимаются все, все блядь волоски на его теле. Мацукава отстраняется и нависает над ним на вытянутых руках. Спутанные волосы, прилипшие ко лбу отдельные волоски, дрожащие ресницы. Поалевшие щеки, припухшие губы, растянутые в довольной улыбке сытого кота. Расплывшиеся чёрные зрачки в океане тёмного золота. Картина маслом, хоть сейчас на выставку, социальный эксперимент, у скольких посетителей будет стояк. У Мацукавы стоит давно и почти болезненно. Он ведёт бёдрами вперёд и касается пахом стояка Куроо. Ухмылка сползает с лица, Куроо прикрывает глаза и стонет. И сам приподнимает бёдра. Мацукава позволяет себе ещё несколько плавных движений — а потом сталкивается с ним, как Титаник с айсбергом. Куроо стонет протяжно и даже немного хнычет. — Гадкий маленький мазохист, — шепчет Мацукава. — Сколько комплиментов, Иссей, — Куроо облизывается. — Я начинаю стесняться. Мацукава поднимается, стаскивает кроссовки и усаживается у изголовья кровати. Выбрасывает в сторону подушки и хлопает себя по бёдрам. Куроо, неотрывно следивший за ним, поворачивается на бок. И качает головой. Внутри Мацукавы всё клокочет и горит. От страсти, ярости и раздражения. — Куроо, иди сюда, — пробует он и понимает, что ему не выиграть у Куроо в этой игре. Ведь тот так омерзительно довольно усмехается, когда качает головой и дует губы, как ребёнок. — Ещё одна попытка, Иссей, — Куроо вновь укладывается на спину и приподнимает бёдра, чтобы расстегнуть джинсы. — Постарайся уж. Мацукава хочет сдаться и вновь забраться на Куроо сверху, но в глазах Куроо вызов, и он просто не может проиграть. Но Мацукава не Акааши, он не знает, что делать и говорить, чтобы Куроо хотя бы притворился, что подчиняется. Он не знает, как играть в эту чёртову игру под названием “заставь меня слушаться”, правила только в голове у Куроо. В этом Куроо до ужаса похож на Ойкаву. В общем-то, Мацукава всегда считал, что они похожи, но чтобы настолько… Вплоть до собственных игр, в которые их нельзя обыграть. Ойкава. Первая и главная любовь Мацукавы, занимающая отдельное место в его сердце и душе. И Куроо, отобравший у Мацукавы Ойкаву в школе, едва не забравший его вновь после университета. Если это игра, то Куроо обыграл его дважды. Куроо стаскивает с себя джинсы и скидывает их на пол. Поворачивается лицом к Мацукаве и медленно поглаживает себя по члену. Трижды. Куроо обыграл его трижды. Мацукава прикрывает глаза. Расставляет ноги шире. И негромко произносит. — Ко мне, Тецуро. Глаза Куроо широко и удивлённо распахиваются. А потом улыбка становится ещё довольнее. — Конечно, папочка, — Куроо подползает к нему, каждое движение выверенное и соблазнительное. Майка висит, открывая вид от шеи до бёдер, цепочки почти волочатся по кровати. Кадр из фильма, а не жизнь Мацукавы. Вот что случается, когда знаешь, что ты неотразим и притягателен. Всё твоё естество начинает излучать непоколебимую уверенность и силу. Куроо не одомашненый кот, а пантера, сама решившая остаться с человеком. Он не прирученный, не покорный, но одаривший собой. Как Мацукава раньше этого всего не замечал? Почему не видел за всем этим нахальством и лукавством? Куроо словно читает его мысли. Он усаживается между ног Мацукавы, прижимается спиной к его груди и широко разводит ноги. Ткань его белья натягивается. Мацукава накрывает его член рукой и оглаживает. Один раз, второй, нажимает чуть сильнее, потом касается только кончиками пальцев. Второй рукой он скользит вверх по груди, задирая майку, и останавливается на шее. Чуть сжимает. Позволяет откинуть голову себе на плечо. И несильно хлопает ладонью по члену. Куроо весь вздрагивает и хнычет. Но ноги не сводит. Мацукава никогда не был любителем подобных забав, но с Куроо всё ощущается иначе. Куроо хочется подавить и подчинить, и чувство, поднимающееся от низа живота к груди, опьяняет. Оно обжигает его изнутри, как виски опрокинутый в горло залпом. Мацукава вновь гладит Куроо, ощущая его мелкую дрожь. Он хочет двигаться навстречу руке, хочет сам об неё тереться, но сдерживается. Мацукава одобрительно оглаживает головку. И хлопает ещё раз. И ещё, послабее. Куроо мечется, хнычет, скулит, но ноги не сводит. — Умница, — жарко шепчет Мацукава. Куроо стонет. Хватается за руку Мацукавы на своей шее и тянет её выше, ко рту. Мацукава позволяет. Он гладит Куроо сквозь белье, и ему сносит крышу от ощущения влажного и горячего языка на своих пальцах. Куроо посасывает лишь два, но этого хватает, чтобы член Мацукавы болезненно заныл. Куроо столько обещает своими ужасными движениями языка, что Мацукава едва не забывает, что кому он там хотел показать и доказать. Хочется лишь скорее ощутить этот язык на члене, ощутить давление этих губ и дразнящее покусывание острых зубов. Но Куроо не забыл. Он останавливается, выпускает пальцы изо рта и улыбается. — Знаешь, а ведь наш с Тоору первый раз тоже был в лав-отеле. У Мацукавы перед глазами плывёт. Он сжимает в руке член Куроо, отпускает, шлёпает его по бёдрам и, наконец, хлопает по члену. Куроо сводит вместе колени. Мацукава разводит их своими ногами и удерживает на месте. И хлопает снова, и снова, и снова, не больно, но ощутимо. Сначала — чтобы наказать за жестокие слова, а потом — вымещая злость на самого себя. Поддался на такую дешёвую провокацию, Куроо даже не старался. Куроо дрожит и стоны его меняются. Мацукава знает, что он уже близок, и запускает руку ему под белье. Куроо толкается ему в ладонь. Мацукава сжимает его в кулаке, большим пальцем дразнит головку. Второй рукой вновь обхватывает его шею. Куроо хнычет — высоко, просяще — и дёргает пару раз бёдрами. — Иссей… — Скулит он, и это настолько сексуально, что член Мацукавы дёргается. — Иссей… Мацукава сжимает пальцы на его шее, и Куроо вздрагивает. Мацукава помогает ему излиться и целует его в висок. Редкое проявление нежности с его стороны, неизвестно чем вызванное. Просто захотелось коснуться его после оргазма, когда он настолько раскрыт. Куроо восстанавливает дыхание, отстраняется от Мацукавы и садится к нему лицом. Улыбается как-то виновато. — Это правда? — Тихо спрашивает Мацукава. Куроо кивает. — Вот как можно было тебе доверить Тоору, если вы делали это в лав-отеле. — Я жил с бабушкой и дедушкой, куда ещё мы должны были пойти? — Куроо вздыхает. — Извини, я не хотел задеть тебя. Я не собирался… — Как это было? — Что? — Куроо хмурится и с него разом слетает весь его образ хищника на охоте. Он не понимает, чего от него хочет Мацукава. Мацукава и сам блядь не знает, чего он хочет, почему ему хочется вообще продолжать этот разговор. Почему они вообще разговаривают, а не трахаются, ведь всё так замечательно начиналось в клубе. Целуя Куроо, Мацукава думал, что наконец и для них настал момент настоящего сближения, ведь на протяжении стольких месяцев им как-то удавалось не оставаться наедине. Мацукава всё ещё относился к Куроо настороженно, а Куроо чувствовал его нежелание и не наседал. Сегодня в клубе, когда Куроо был так обворожителен, Мацукава решил, что вот оно, началось, его сердце готово открыться Куроо. Но всё оказалось намного сложнее. Слишком много лет Мацукава держал в себе неприязнь и обиду на Куроо, детскую, наивную обиду, которая всё же никуда не делась. Куроо забрал у него Ойкаву, Куроо стал для Ойкавы первым всем, и Мацукаве уже не исправить это. Но он всегда мечтал, что это будет он. Даже когда он не знал, что Ойкаве нравятся парни, когда он только-только признавался Ойкаве, что сам гей, он мечтал, что однажды Ойкава придёт к нему. Что он будет напуган своим открытием или заинтригован. Что он захочет попробовать или проверить. И что придёт к единственному другу, который его точно поймёт. Но Ойкава очаровался Куроо, да настолько, что пропал в нём на долгие шесть месяцев. Он истратил на поездки до Токио все свои сбережения, сбережения Иваизуми и частично Макки. И, чёрт возьми, его можно было понять. Что бы Куроо ни говорил, в школе он уже был привлекательным настолько, что даже Мацукава на несколько секунд пропал в нём. Но не простил. И не забыл даже когда Ойкава перестал с ним встречаться. Когда Ойкава отдался им троим целиком и полностью. И когда Ойкава говорил им, что у него никогда не было такой любви, Мацукава помнил про Куроо и не мог простить. Может, это от неуверенности в себе. Может, от избыточной самоуверенности Куроо. Но Мацукава всегда боялся, что Ойкава поймёт, насколько лучше было с Куроо. Он хотел верить словам Ойкавы и не мог до конца довериться. Он боялся. И не зря. Ведь Куроо появился в жизни Ойкавы ещё раз. И не стал исчезать. Он не появился, как возвращающаяся комета, пролетев, сверкнув и растворившись вдали. Он остался с Ойкавой. Потому что в сердце Ойкавы для него всегда было особенное место. Как в сердце самого Мацукавы всегда будет особенное место для Ойкавы. — Как это было? — Мацукава повторяет вопрос. Он хочет знать и того Ойкаву, что для него навсегда недостижим и недоступен. И Куроо, похоже, это понимает. Он вздыхает. — Ужасно. Мы учились друг на друге. — Вдруг глаза Куроо загораются. — Но мы способные мальчики и схватывали на лету. Тоору смущался сильнее. И чем больше от стеснялся, тем более самоуверенно выглядел. Мацукава усмехается. Это очень похоже на Тоору. — Мы разыграли на камень-ножницы-бумага, кто будет первым отсасывать, — Куроо наклоняется к паху Мацукавы и расстегивает его ремень. — Проиграл Тоору. — Расстегивает молнию. — Но он так запаниковал, что я сказал, что раз он проиграл, то ему и терпеть мои попытки. — Тянет вниз резинку трусов, высвобождая член. — Тебе повезёт больше. Мацукава охает, когда Куроо, плюнув на ладонь, проводит несколько раз рукой по всей длине. И шумно выдыхает сквозь зубы, когда Куроо берёт в рот. Ему ещё ни разу не удавалось на собственном опыте ощутить всю магию языка Куроо. Их парни рассказывали ему, насколько это круто, кое-кто (Бокуто) даже несколько раз. Но Мацукава и подумать не мог, что они окажутся настолько правы. Куроо выпускает его член, мажет языком по головке, скользит кончиком в уретру и отвратительно улыбается. У Мацукавы сердце стучит в ушах. В паху горит, хочется, чтобы Куроо вновь принял его в свой горячий рот и не выпускал. Руки сжимаются в кулаки от желания схватить за волосы и насадить его. Одно лишь предвкушение ощущения заставляет поджать пальцы ног. Куроо чуть щурится, будто пытается что-то рассмотреть, и всё внутри Мацукавы поджимается. Неужели?... Куроо делает глубокий вдох и вновь берёт в рот. Жадный язык скользит под членом. Мацукава прикрывает глаза. И тут же распахивает, когда головка упирается в стенку горла. Куроо дышит через нос и его дыхание щекочет волоски. — Тецуро… — Голос срывается на шёпот. Куроо делает на пробу пару движений. И тянется за рукой Мацукавы. Пиздец пиздец пиздец код красный отмена миссии мозг Мацукавы не способен справиться с этой информацией. Куроо кладёт его руку себе на голову и показывает, где лучше потянуть за волосы. Надо чуть прихватить у корней и пропустить волосы сквозь пальцы. Куроо стонет, когда Мацукава делает это. Его стон вибрацией отдаётся не то что в члене, во всём теле Мацукавы. Пиздец. Куроо удобнее опирается на руки и скользит губами вверх. Смотрит Мацукаве в глаза. С вызовом смотрит, с приглашением, со страстью . И Мацукава, чёрт возьми, сдаётся, сдаётся ему, сдаётся своим желаниям и больше не сдерживается. Он трахает рот Куроо, такой податливый, такой желанный, раз за разом погружается в охуительную влажность и наконец не чувствует себя виноватым. Он бы никогда не сделал этого с Ойкавой или с Макки. Они бы, может, и позволили, но Мацукаве кажется неправильным вытворять подобное с Ойкавой. Это Ойкава, его обожаемый Тоору, капитан блядь его сердца, с ним так нельзя. С Макки тоже, Макки не сможет, просто физически не сможет. Мацукава не может похвастаться нечеловеческими размерами, но Макки вообще редко делает минет. Но Куроо… Куроо это отдельный случай, он не просто мастер своего дела, но и самый настоящий маньяк. Акааши как-то говорил, за что бы Куроо ни брался, он всегда старается сделать всё идеально. Каких богов стоит благодарить за то, что Куроо взялся за удовлетворение своих парней? Или что он родился с эрогенной зоной где-то во рту, иначе как объяснить то, как ненасытно он тянет всё в рот? Мацукава отталкивает Куроо, чтобы излиться ему на лицо. Он успевает забрать его чёлку назад, чтобы на волосы не попало. Пиздец. Кто вот Мацукаву просил это делать? С прикрытыми глазами, весь в тяжёлых белёсых каплях, Куроо выглядит ещё соблазнительнее. Когда видишь что-то красивое, хочется это немедленно испортить, испачкать, уничтожить. Куроо потрясающе красивый. И когда он перепачкан в сперме, красный и затраханный, он ещё красивее, как это блядь возможно. — Этого мы с Тоору не делали, — хохочет Куроо, отползая к тумбочке за влажными салфетками. — Не думаю, что тогда ты был так же хорош, — Мацукава выравнивает дыхание, но получается плохо. — Тоору не стал бы трахать меня в рот. — Куроо оборачивается на Мацукаву. — Этого вообще никто не делает. — Прости? — Мацукава хмурится. Куроо выбрасывает салфетки, достаёт пару презервативов и пульт. И переключает свет на приглушенный красный. — Всё нормально, — Куроо подползает ближе к Мацукаве. Стаскивает майку одной рукой. — Я хотел этого. Как и ты. Мацукава не выдерживает его тяжёлого взгляда и отворачивается. Куроо в точности как Ойкава — знает обо всех грязных желаниях Мацукавы. Как только понимает, мысли, что ли читает. Куроо обыграл его уже в четвёртый раз. Как бы Мацукава ни хотел его подчинить, подчинился в итоге он. — Сними с меня остальное, папочка, — Куроо наклоняется к его уху и коротко лижет щеку. — Ты ещё столько должен узнать… Мацукава прикрывает глаза. Что ж, если Куроо хочет поиграть, они поиграют. И плевать, по чьим правилам, пока он может сжимать его в объятьях, рвать зубами дешёвые цепочки и слушать чужие стоны. В игру играют двое, и однажды Куроо проиграет. Однажды. Но только не в сегодня, когда в голове Мацукавы так отчётливо звучит хриплое I see red голосом фронтвумен никому не известной кавер-команды. Куроо выгибается в его руках дугой и смотрит из-под ресниц, в глазах пьянящее искушение, и в этом красном освещении он выглядит как черт, как сам дьявол, которому явно продал душу. Мацукава готов отдать свою просто так.