This is our place, we make the rules

— Кейджи, может, хотя бы снимем кляп? — Нет уж, пусть помолчит немного, ему полезно. Куроо протестующе стонет. Слюна медленно стекает по подбородку. Как же Куроо ненавидит кляпы. Особенно эти, круглые. Его губы будто и обхватывают что-то, но не то, чего хотелось бы. И Акааши это знает. О, он прекрасно это знает, поэтому достал сегодня именно такой. Красный, конечно же. Потому что "красный тебе к лицу, Тецуро". И к телу тоже, ведь и верёвка, которой Акааши его обвязал, красная. Кричаще-яркая, выкрашенная вручную, личная верёвка Куроо. Она длиннее любой другой, потому что Акааши нестерпимо любит долго, мучительно долго обвязывать Куроо. Привязывать его к спинке кровати, придумывать сложные узоры на его груди и животе, разводить ноги. В этот раз Акааши не один. В этот раз обвяз занял много больше времени, потому что Ойкава с ним. Внимательно следит, тщательно повторяет каждый узел. Куроо их учебный манекен, и он не против этой роли. Но он всё это время в кляпе. Его подбородок и грудь мокрые от слюны и Акааши время от времени протирает его тёплым полотенцем. И, невинно улыбаясь, цепляет ногтями за соски. Они болят. Сладко болят. Куроо хочет больше. — Как тебе вид, Тоору? — Акааши с Ойкавой сидят напротив. Акааши будто демон-искуситель чуть позади, положив голову на плечо, цепляет губами ухо каждый раз, как открывает рот. Ойкава прижимается спиной к его груди, словно ему нужна опора. Он не сводит с Куроо возбужденного горячего взгляда. Его глаза скользят вверх и вниз, и Куроо чудится, что он ощущает их обжигающий след. — Восхитительно, — Ойкава сглатывает прежде чем ответить. — Такой раскрытый, — свистяще шепчет Акааши, — такой беспомощный. Куроо отворачивается. Не от смущения — он не рискует встречаться взглядом с Акааши. Пусть его руки заведены за спину и прижаты спинке кровати. Пусть его ноги согнуты в коленях и разведены в стороны, открывая всю его наготу. Пусть он и без того полностью во власти Акааши. Если он заглянет в эти тёмные бездонные глаза напротив, ему будет мало. Он захочет подчиниться ещё больше. Он захочет умолять подчинить его. Ведь когда Акааши смотрит вот так, из-под ресниц, и его глаза кажутся ещё более раскосыми, опасными, Куроо забывает обо всём. — Хочешь поиграть с ним, Тоору? — Акааши ласково отводит волосы со лба Ойкавы, будто они мешают ему смотреть. — Или хочешь посмотреть? — Я… — Ойкава краснеет от смущения и возбуждения, его светлой коже безупречно идёт розоватый оттенок, сидящий высоко на скулах. Грудь его вздымается от тяжело контролируемого дыхания. Он только учится сдерживать себя при виде настолько раскрытого и доверчивого партнёра. Куроо понимает его страдания. Ему самому едва удаётся держать себя в руках, когда он видит Бокуто, готового принять всё, что с ним сделают. Хочется брать больше и больше, забрать всё, что предлагают и отдают. Акааши идеален. Не выказывая и капли возбуждения, он не перестаёт уделять всё своё внимание одному только Ойкаве. Он гладит его поверх тонкой домашней майки, не задирая её, не позволяя тесного контакта. Он щекочет дыханием шею, зная все слабые и чувствительные места. У него непревзойденная память. Одна только мысль, что Акааши знает его всего, заводит Куроо. И Ойкаву, судя по его тяжёлым коротким выдохам. — Я хочу посмотреть, — наконец собирается с силами Ойкава. — И хочу…. — Он отворачивается, прячет лицо в ладони. Что-то тихо шепчет. Куроо не слышит. Ему и не нужно. По одной только позе он понимает, чего просит Ойкава. По тому, как он цепляется одной рукой за шорты Акааши, как закрывает второй свои глаза. Как вжимается сильнее спиной в его грудь. Ойкава просит подчинить его. Приказать ему. Редкое зрелище. Куроо смотрит и смотрит, впитывая в себя каждый изгиб тела Ойкавы, каждую складку на его одежде, каждую линию. Он готов отпечатать эту картину на внутренней стороне век, чтобы видеть каждый раз, как закрывает глаза. — Нет. — Голос у Акааши жёстче, чем был. — Попробуй сам, Тоору. Ты справишься, я в тебя верю. Ойкава делает глубокий вдох. — Ты учишься, Тоору, — продолжает Акааши мягче. — Я здесь, ничего страшного не случится. Ойкава кивает. Поднимается и подползает ближе к Куроо. Ближе, ближе, пока Акааши его не останавливает. Сам Акааши на расстоянии вытянутой руки. Или ноги, это как посмотреть. Его ступня в опасной близости от члена Куроо. Куроо дёргается. То ли отодвинуться, то ли наконец коснуться. Он слишком долго был лишён какого-либо тепла, каких-либо прикосновений. Обвяз, казалось, длился вечность. И столько же он провёл, просто смотря на Ойкаву с Акааши. Терпеливо ожидая. Но когда они так близко, когда они совсем рядом, он больше не может терпеть. Ойкава достаёт тёплое полотенце и, нежно поцеловав колено Акааши, принимается обтирать его ноги. Тщательно трёт его ступни, согревая. И ненамеренно задевает краями полотенца Куроо. Изголодавшегося Куроо. Ойкава каждый раз смотрит на него с виноватой улыбкой, но не отодвигается. Акааши чуть передвигает ногу. И теперь Ойкава при любом движении задевает ещё мягкий член Куроо. Куроо мычит. — Достаточно, Тоору, — Акааши гладит Ойкаву по волосам, расчесывая пальцами чёлку. — Спасибо. Ойкава откладывает полотенце и садится по-турецки рядом с Акааши. Прижимается плечом к его плечу и берет за руку. Переплетает пальцы. Акааши улыбается и подносит его руку к губам. Ласково целует каждый палец, наслаждаясь зардевшимся Ойкавой и тяжело дышащим Куроо. И наконец медленно поднимает ступню и касается ею члена. Куроо вздрагивает. Нога у Акааши тёплая, сильная. Но он не давит. Мягко гладит, водит вверх и вниз, спускается к яичкам и слегка массирует пальцами. Куроо выгибается, стремясь получить больше. Верёвки впиваются в руки, грудь и плечи. Куроо выпрямляется. И ловит взгляд Акааши. Акааши наслаждается. Наслаждается, когда давит ступней чуть сильнее, и наслаждается, когда Куроо тихо стонет. Не будь этого чертового кляпа, Куроо бы давно пошутил про пальцы связующего. Акааши пропускает головку его члена между большим и вторым пальцами. Куроо шипит и стонет. — Ты такой милый, когда не разговариваешь, — улыбается Акааши. — Просто душка. Куроо недовольно мычит и тут же срывается в высокий стон. Акааши выгибает бровь и повторяет движение пальцем у головки. И ещё раз. И ещё. Куроо почти скулит. Заливает слюной подбородок и откидывает голову назад. Становится почти больно. И от трения, и от возбуждения. Куроо прикрывает глаза. — Тоору, — голос у Акааши чуть хриплый. Он не продолжает, будто Ойкава каким-то образом должен прочесть его мысли и понять. Ойкава понимает. Акааши убирает ногу и Куроо по инерции ещё тянется за его теплом. Но получает только лёгкий поцелуй в висок. Ойкава. Тоору. Куроо льнет к нему, как кот, изголодавшийся по ласке. И тут же садится прямо. Ждёт наказания или выговора от Акааши. Он знает, что касания запрещены, пока не попросишь разрешения. Но Акааши молчит. Ойкава протирает его лицо мягкой тканью, и Куроо окутывает аромат его геля для душа (цитрус и горный бриз, слишком сильный, но освежающий, совсем как Ойкава). Это его футболка. Куроо открывает глаза, чтобы поймать взгляд Ойкавы, тёплый, ласковый. Куроо тянется к нему. И громко скулит. Акааши выливает лубрикант себе на ногу и на головку члена Куроо. Куроо дрожит, мечется, спинка кровати едва слышно скрипит. Верёвки натягиваются на его теле. Акааши безжалостно трёт его ступней по всей длине. Обхватывает пальцами головку, водит по ней по кругу. Куроо почти плачет. Много, слишком много ощущений, блядь, блядь, блядь! Ойкава обнимает его, прижимая его голову к своему плечу. По футболке расползается огромное мокрое пятно. Куроо на грани, ещё немного и он кончит, пожалуйста, дайте ему кончить, он не справляется! Но Акааши дразнит. Замедляет движения, даёт восстановить дыхание, а потом с силой давит. Куроо вскрикивает. Ойкава гладит его по волосам. — Кейджи. — Ойкава не спрашивает и не просит. Он ласково отводит волосы со лба Куроо, и руки у него заботливые, но голос, которым он обращается к Акааши, твёрд и решителен. Куроо жмётся к нему ближе, прячется в его плече. Он никогда ещё не был таким перед Ойкавой. И Ойкава не был рядом с ним таким. Излучающим силу. Акааши пропускает головку между пальцев и чуть сжимает. Куроо дрожит, он больше не может держаться. — Тецуро, детка, — шепчет Ойкава ему на ухо. — Можно, уже можно. От его дыхания пробирает до самой макушки. От его тихого голоса, обещающего и покой, и освобождение, прошивает вдоль позвоночника. Куроо вытягивается струной, напрягается всем телом и изливается на ноги Акааши. Спустя мгновение и пару движений Ойкавы он оказывается лежащим ничком на его коленях. Кляп расстегивают и выбрасывают подальше. Куроо жадно хватает ртом воздух. Ойкава гладит его по затылку, по шее, как кота, и шепчет успокаивающие слова. Куроо медленно приходит в себя. — Тецуро, — мурлычет Акааши. — Ты умница. Куроо усмехается. Акааши подползает ближе, гладит его по волосам, зачесывает чёлку назад. Теперь на него смотреть не опасно, это просто Акааши, заботливый и ласковый. Куроо млеет под поглаживаниями, тает от нежных слов. И так хочется дать что-то взамен, отблагодарить за их бережное отношение к нему, за их любовь. Куроо приподнимается и утыкается носом в сложенные ноги Акааши. Бедра и голени у него запачканы самим Куроо, будто он его пометил как свою территорию. А ведь Акааши не только его. Куроо торопится исправиться. Он слизывает свои следы, сначала короткими и быстрыми движениями, будто кот лакает молоко. Ойкава помогает, направляя его голову и убирая волосы от глаз. Акааши застывает. Куроо наконец чувствует достаточно сил, чтобы приподняться и слизать оставшееся несколькими широкими движениями. Акааши чуть подрагивает. И от прикосновений горячего языка, и от прохладного воздуха. — Господи, Тецуро, прекрати, — выдыхает Акааши. — Ты и твой ужасный язык…. Куроо высовывает язык сильнее. Ойкава за кашлем прячет смех (не очень удачно). Акааши закатывает глаза и лижет язык Куроо. И целует его, так, как Куроо любит — глубоко и невообразимо мокро.