Часть 3
12 января 2021 г., 22:16
Уже два дня я не отличаю иллюзию от реальности. Два дня подряд вижу самую страшную картину, которую хотел бы навсегда забыть. Пусть она погаснет, испарится, поблекнет в моей памяти. Но как бы я ни старался, она не уходить. Все краски такие же яркие, будто все произошло только вчера.
Мирон Янович был изрядно напуган, ведь такого со мной раньше не случалось. Меня и самого поглотил неописуемый ужас, я не мог вдохнуть, легкие словно обжигало присутствие воздуха. Все разом стало плыть, я начал терять сознание. Отдалённо я слышал голоса, но очень тихо. До ушей доносилось лишь мое хриплое и рваное дыхание. Я хватался за горло, пытался что-то сказать, но мои попытки оказались тщетны. На вопрос «что вызвало такой приступ паники?» я ничего не стал отвечать. И не стану. Слишком болезненные воспоминания крылись за этим вопросом. Воспоминания, которые я предпочел бы забыть, обменять, сжечь, но не переживать их день ото дня вновь и вновь.
Каждый день меня проверяла Анна Владимировна. Каждый день она аккуратно пыталась подобраться к корню моего страха. Каждый день она уходила ни с чем.
— Я не могу к нему подобраться. Он выстроил вокруг себя защитную стену и никого не впускает. Раньше такого не происходило.
Мирон сидел напротив моего психиатра и внимал каждое слово. Он был со мной в момент начала панической атаки, но, когда я начал задыхаться, меня отвезли в специальное отделение, где подключили к разным аппаратам. Я хотел наконец задохнуться. Хотел все это прекратить, но не мог пошевелиться. Это один из самых страшных моих кошмаров. Именно он отпечатался прочно в моей памяти, так глубоко засел, что вытеснял с годами другие воспоминания. Мне было больно. Именно от этой боли мое сердце начинало биться чаще, ногтями я впивался себе в ладони, лишь бы только переключиться на физическую боль. Ее мне терпеть всегда было проще.
***
Я не сразу понял, что нахожусь в своей старой и привычно палате. Попытался вспомнить момент, когда меня сюда перевезли, но быстро эта мысль потухла. На подоконнике лежали какие-то бумаги, напротив моей кровати, метрах в двух, стоял стул, а на полу валялась ручка. Но это было все неважно, дверь была настежь открыта, будто сама меня просила выйти и бежать со всех ног, пока предоставлена такая возможность. Только я об этом подумал, как в комнату вошел Мирон. В ярком солнечном свете были отчётливо видны синяки под глазами. Дня два он не спал точно. Парень подошел к подоконнику, поднял ручку и стал что-то заполнять. На меня он даже не поворачивался, но я смотрел на него. Воцарилось некое спокойствие и тишина, хотя днем в отделении такого почти не происходит. — Как себя чувствуешь? Он медленно повернул голову в мою сторону. На его щеку падал лучик дневного света, а в кармане завибрировал телефон. Парень сбросил, а затем развернулся ко мне полностью. Я видел, что он хочет сесть, но почему-то не решался. — Нормально. Это не было правдой. У меня болела каждая мышца в теле. Особенно выделялась ноющая боль в районе запястий. Они были красными, в некоторых местах даже кожа содралась. Я не стал спрашивать, ведь прекрасно знал причину этих гематом. — У тебя из подушки выпало это, — Мирон достал из кармана мой блокнот, который я прятал от остальных, — Его содержание значительно отличается от этого, — Он показал мне тетрадь, которую выдал мне мой психиатр, — Я не стал читать его полностью, но зачем тебе два блокнота? Есть вещи, о которых ты ни с кем не хочешь говорить? — Я кивнул, — Почему? — Мне тяжело о многом говорить. Даже вспоминать больно, а когда записываю, мне легче, — Я перевернулся на спину, чтобы лучше видеть комнату и Мирона, но быстро об этом пожалел. Запястья пронзила такая боль, что я даже вскрикнул. Парень подошел ко мне и помог лечь обратно, без рук и его помощи это было бы сделать немного проблематично, — Почему мне так больно? — В правом запястье у тебя смещение, а другое ты растянул. Ты не помнишь последние дни? — Нет. По его глазам было видно, что рассказывать он не хочет и не будет. Я увидел в нем сочувствие и какую-то легкую грусть. Для меня было ново увидеть эмоции психиатра, ведь все те, кто со мной ранее работал, своих чувств не выдавали. Для меня он стал сложной загадкой, которая вряд ли даст себя разгадать. Мне было интересно, кем он считает меня и как ко мне относится. — Не страшно. Такое бывает, поэтому если что-то волнует, то просто спроси. Я буду с тобой честен, но попрошу тебя о том же. Не ври мне и не увиливай. Я очень хочу тебе помочь. Поэтому и ты помоги мне. — Как? — Откройся мне. Постепенно я начал понимать намек в его словах. Он ненавязчиво просил меня сказать о главном истоке моих проблем, о том, почему я все еще здесь. Во мне поселилось желание все рассказать, но оно также быстро было подавлено. Я не был готов это вспоминать, не то что с кем-то делиться.***
«Сегодня мне исполнилось двадцать лет. Сегодня годовщина смерти моей матери. Прошло шесть лет с того момента, как во мне что-то сильно и заметно начало ломаться. Я никогда ранее не ощущал это чувство утраты, ведь все кто мог умереть при моей жизни, умерли до моего рождения. Мне же оставили видеть уход самых близких людей. Меня до сих пор терзают мысли, что лучше бы тогда умер я, ведь это я был виноват в ее смерти, я стал причиной всего того, что произошло. Моя жизнь в тот день была поделена на «до» и «после».» Практически неделю Мирон пытался обойти забор, выстроенный моим сознанием. Сегодня ему это удалось. Во-первых, я начал рассказывать ему некоторые свои страшные мысли и опасения. Это легче, ведь вспоминать прошлое я боюсь. Не все. Только меньшую часть, но самую весомую. Я начал издалека, с самого начала моей истории. — Почему ты винишь себя в смерти матери? Я читал записи того дня. В них сказано, что из-за шока ты ничего не помнишь. — Не совсем. Я помню все размыто, но картинка еще целая. Была сильная ссора, причиной которой оказался я, но это ты, скорее всего знаешь, поэтому внимание на этом акцентировать не буду, — Мирон кивнул головой и положил мою тетрадь рядом, — Когда родители немного успокоились, отец пошел на кухню, а мать, бросив на него агрессивный взгляд, пошла вслед за ним. Из комнаты я услышал глухой стук, а за ним еще один, но сильнее. Я рванул в кухню и увидел папу с кровоточащим затылком. Я испугался, что он умер, но спина еле заметно двигалась. Апогей моего ужаса достиг высшей точки тогда, когда я увидел отблеск света фонаря на ноже. Мать стояла около окна и поглядывала в сторону неподвижного тела. Когда она двинулась к папе, я встал между ними, но получил толчок в грудь, а затем ударился головой о стену. Я был в сознании, вот только мысли стали путаться. Я услышал будто сквозь сон громкий женский крик, а затем звук бьющегося стекла. Удара о землю слышно не было. Дальше у меня все смешалось. Закончив рассказ, я перевел взгляд на Мирона. Он молча что-то записывал и изучающе смотрел на меня. Я ждал, что он что-то скажет, но он лишь молча уставился в стену. На часах было уже десять вечера, но мы все еще вели разговор. Анна Владимировна запрещала сначала такие поздние беседы, но в итоге сдалась. Иногда разговор становится откровеннее как раз-таки ночью. — Я не буду повторять того, что в этой ситуации нет твоей вины, ведь теперь ты четко осознаешь причину ее не совсем адекватных поступков. Твое заболевание немного иного спектра. Оно не является наследственным. Это последствия событий твоей жизни. Они тебя сломали. Если мы подберемся и найдем корень всего, то я смогу собрать тебя обратно. К сожалению, даже если качественно склеить, допустим, вазу, все равно будут заметны места соединений. Какие-то проблемы с тобой все равно останутся, но они станут еле заметными, — Он потер руками глаза. Было заметно, что Мирон довольно сильно измотан, мне было за это немного стыдно, хотя я понимал, что он выполнял свою работу, — Я надеюсь на то, что мы в скором времени сможем подобраться к твоим стихотворениям на обороте. Я не читал без твоего разрешения, не беспокойся. Я был ему за это благодарен. — Мне кажется, что вам нужно поспать, — Он меня перебил и попросил на «ты», — на сегодня, думаю, достаточно. Он улыбнулся, а затем засмеялся. Я же удивился и опустил взгляд. — Эй, ты чего? — Он накрыл своей рукой мою. Я не люблю касания других людей, но его ладонь я убирать не стал. — Смеешься над моими словами. — Ни в коем случае. Просто ты единственный пациент, который в ответ заботится о состоянии здоровья врача. Он смотрел мне прямо в глаза. С другим бы человеком я не задумываясь прервал зрительный контакт, но на него я мог смотреть постоянно, мог бы тонуть в его глазах как в сильнейшем водовороте. Смотря на него, мне становилось спокойнее и легче. Я бы хотел себе его фотографию, но такой роскоши не позволяют. Поняв, что мы сидим и смотрим друг на друга достаточно долго, Мирон резко отвел взгляд, убрал руку и встал со стула, попутно собирая с тумбочки и подоконника все нужные бумаги. Он пожелал мне спокойной ночи и вышел из палаты. Из коридора были слышны удары ботинок о кафель.***
Три года назад.
Мой мир окончательно рухнул, когда мне позвонил директор с тетиной работы. Было солнечное и теплое осеннее утро, я ждал прихода Марины со смены, но так и не дождался. Сквозь светлые шторы пробивались лучи утреннего солнца, за окном уже начали петь птицы, а на моих щеках блестели слезы, ведь теперь я окончательно потерял всех своих близких. Только все начало стабилизироваться после ухода отца, как мою жизнь взбудоражило новое известие. В этот день я не пошел ни ко второму, ни к третьему уроку. Я вообще в школе больше не появлялся.***
— Мне сказали, что у нее произошла остановка сердца. Ничего не предвещало беды, всю смену она была активная и бодрая, но к семи часам утра она потеряла сознание. Все произошло быстро. Сделать ничего не успели. Я сидел на подоконнике и поднимал наверх снова все воспоминания, которые я годами прятал на самом дне себя. Мирон сидел на моей кровати. Сегодня он ничего не записывал, просто беседовал со мной как с давним другом. Мне нравился такой разнообразный его подход к работе. Меня не бесили однообразные вопросы, он не копал одну проблему, а переходил к другой, исходя из первой. Парень очень хитро вытягивал из меня слова, но сейчас я не сильно сопротивлялся. Мне словно самому хотелось открыться, но открыться именно ему. Вот только каждодневные беседы немного утомляли. Я хотел попросить его сделать далее перерыв хотя бы на пару дней. — Что ты в этот момент чувствовал? — Ничего. Пустоту. Будто в моей груди просверлили дыру. Я даже не мог заплакать, слез уже не осталось. — А что ты чувствуешь сейчас? — Тоску. Мирон смотрел в ожидании того, что я скажу что-то еще, но я словно вскрыл защитную оболочку и обнажил старые раны, которые еще немного и вновь начнут кровоточить. Эти беседы меня начали изматывать, я чувствовал, что нужен отдых от разговоров, Мирон же говорил, что я многое преодолел, что останавливаться сейчас нельзя. — Подумай хорошо, опиши с помощью других сравнений. — Я не могу, слышишь? Не могу! Я чувствовал, что ко мне медленными шажками подкрадывается истерика. Мои ладони начали трястись, появилась внутренняя дрожь и желание закричать. Мирон подошел ко мне и начал спокойно мне что-то говорить, но я ничего не слышал. Я схватил голову руками и притянул к груди колени, пытаясь успокоиться. Не выходило. — Ваня, Ваня! Успокойся, все хорошо, здесь нет никого. — Уходи! Уйди от меня, оставь в покое! Уходи! Я не знаю, сколько я просидел в таком положение, но когда дрожь отпустила, Мирона в палате уже не было. Судя по суете в коридоре, близился обед. Мне очень сильно захотелось спать. Усталость навалилась незаметно. Как только моя голова коснулась подушки, я провалился в сон. «Разбит вдребезги на сотню осколков, Сломана жизнь на миллионы обломков. Залита белая простынь слезами. Кто говорил, что боль пройдет с годами?» И.И.***
«Мы ведем беседы только с Мироном почти полторы недели, но он мне до сих пор не рассказывает детали произошедшего. Я не помню начало своего приступа, что уже говорить о том, что происходило во время него. Меня пожирает интерес, потому что после этих событий Мирон про все спрашивает более аккуратно. Что я такого мог сделать?» После вчерашнего срыва на Мирона мне было не по себе. Я чувствовал себя самым последним идиотом в этом мире. Вечером он не заходил, а сегодня утром мне сказали, что беседа состоится в кабинете Анны Владимировны. Где-то глубоко внутри я надеялся, что там будет сидеть тот, кто занял большую часть моих мыслей, но ближе к обеду мои надежды не оправдались. За письменным столом сидела Анна Владимировна, просматривая какие-то бумаги. — Привет, Вань. Проходи, садись, — Она отложила все бумаги в сторону и достала чистые листы с ручкой. — Как у тебя дела? — Нормально. А где Мирон? — Я слышала, что вчера у вас случилось небольшое разногласие. Расскажешь? — Нет, — Я перебирал руками ткань кофты, Анна Владимировна продолжала выжидающе смотреть на меня. — Если я буду вновь рассказывать, то погружусь в те воспоминания, а я этого делать не хочу. — Хорошо. Мирон на время уехал.Как скоро он вернется в стены больницы мне неизвестно. Вы далеко продвинулись, поэтому, когда он вернется, я передам твое лечение ему. Если ты, конечно, не против. — Я не против. Мы еще немного побеседовали. Анна Владимировна спросила о том, помогают ли мне прогулки, мой ответ был положительным, ведь иначе я бы не стал подстраивать свое настроение под эти допуски. Сидеть на траве среди деревьев в компании того, кто тебе становится небезразличным — единственное что теперь красило мое пребывание в медицинском учреждении.
