Собери воедино осколки

      Неверяще опускаясь на колени перед радостно улыбающейся девушкой, Лань Ванцзи не может поверить. Вэй Ин. Здесь. С ним. Разговаривает.        — Лань Чжань? — радостная улыбка сменяется недоуменной озадаченностью, а Усянь копошится, пытаясь отпихнуть одеяло и встать. — Ты чего? Что случилось? Лань Чжань, чего ты плачешь?! Лань Чжань я тебя как-то обидел? — зачастила девушка, начиная мельтешать ещё сильнее и едва не опрокидывая себя с кровати. — Прости меня, Лань-геге! Я не знаю что я сделал, но прости меня! Честно! Я не специально! — дернувшись прочь от крепкой руки, удержавшей от падения, Вэй Ин замер, когда вторая рука даже не пытаясь прервать голосом словесный поток, просто закрыла ему рот.        — Вэй Ин. — словно пытаясь убедиться в том, что он не ошибся, Ванцзи, сев на кровать, притянул растерянную девушку в свои объятия, чувствуя как заполошно бъется чужое сердце. Живо. Быстро. Не издевательски равнодушно, как раньше. — Вэй Ин.        — Я, Лань Чжань, — похлопав его по плечу девушка попыталась отстранится — и я честно прошу прощения, Лань-эр-геге.        — Вэй Ин. — Ванцзи не нашёл более слов, хотя он жаждал сказать о том, что Вэй Ину не за что просить прощения, лишь крепче стискивая её в объятиях. — Вэй Ин.        — Я, Лань Чжань. — поняв что из медвежьей хватки не выбраться, девушка расслабилась в объятиях, наслаждаясь тёплыми и крепкими руками. — А где…?        Закончить вопрос не дала с треском раскрытая дверь, являя искрящиеся завитки Цзыдяня, мечущиеся перед перепуганным Цзян Ченом.        — Мадам Юй…! — мгновенно дернулся прочь Вэй Усянь, вздрагивая и задерживая дыхание. — Этот ученик приносит свои извинения…! — даже не раздумывая, на чистых рефлексах затараторил Усянь.        — Идиотом был, идиотом остался. — сворачивая Цзыдянь, Цзян Чен неловко прочищает горло, тяжко вздыхая. Вот казалось бы, прошло уже больше семи лет, а он до сих пор он на каждый звук за дверьми дёргается. — Вэй Усянь?        — Цзян Чен…? — неуверенно уточняет Вэй Ин, спустя минуту раздумий.        — Ну, очевидно что не гуй речной. — как-то тухло огрызнулся Ваньинь, оборачиваясь назад — Ласточка, бери собратьев и за дверь, посидишь на страже за пределами комнаты, хорошо, малышка?        — Действительно Усянь? — отодвинув с дороги мужа, Вэнь Цин сперва внесла огромной живот, который без поддержки лоснящейся спины Ласточки стало тянуть, а затем прищуривщись окинула взглядом отсутствующее выражение лица Ханьгуан-цзюня.        — Эм, мы знакомы? — неловко улыбнулась девушка, от не знания что делать неловко похлопав Ванцзи по спине. — У меня память на лица и имена не очень, уж простите.        — А-Юань, сходи пожалуйста за А-Цзе. — застыв лицом сдавленно попросил Ваньинь, сжав предплечье племянника. — Без тёти Янли мы здесь не разберёмся. — затем подумав добавил: — Без жертв. И разрушений. И алкоголя.

***

       Лань Ванцзи не мог поверить. Вэй Ин. Его. Вэй Усянь. Жив. Это правда он. Это действительно Старейшина Илина. Это реальность.       Оглушенный этим осознанием он только урывками понимал что происходит во внешнем мире. Цзян Ваньинь и Вэнь Цин в очередной раз разругались. Наверное. А Янли и растерянный Усянь о чём-то говорили, но Ванцзи не смог сконцентрироваться достаточно, чтобы уловить смысл слов, складывающихся в предложения. Лишь тихо сидел позади Вэй Ин, обнимая и следя за сердцебиением и ровным течением ци.        — У меня для тебя новость «шисюн», — после видимо перепалки с Вэй Ином (и почему все так часто ругаются с Ваньинем? Он по другому общаться не умеет?), Глава Цзян насмешливо заявляет: — но ты и есть «девица в беде» сейчас.        И это практически мгновенно нарушает достаточно мерное течение ци в хрупком теле. И это заставляет Ванцзи встряхнуться самому, активируя одну из печатей нанесенных тётей на тело девушки, вытягивая всплеск ци, чтобы не повредил хрупкие мередианы.        — Ты шутишь, Цзян Чен. — почти панически заявляет Вэй Усянь. — Ладно я могу принять что ты… Сильно старше положенного. Я могу поверить, что шицзе вышла замуж за Павлина. Хорошо, Шицзе всегда обладала слишком большим сердцем, хотя мне сложно поверить что павлин этого достоин. Я могу, допустим, поверить что та пугающая глубоко беременная женщина — твоя жена. У тебя, шиди, всегда был странный вкус. Но вот что ты говоришь… — Усянь почти начинает смеяться. Почти. Потому что:        — Это правда. — тихо замечает Лань Чжань тому практически в шею. Он не знает, когда перебрался за спину Вэй Ина, становясь опорой ослабшему телу. Не знает, когда уложил ладони вокруг чужой тонкой талии, накрывая ладонью даньтян, ощущая чужое золотое ядро. Слабое, не стабильное, но имеющееся. То, чего не было шестнадцать лет назад. Концентрируясь на слабой ци, Ванцзи осторожно, кропотливо, как учил Сичень, не вливая, но пропускает сквозь чужие мередианы свою ци, помогет чужой течь ровнее, размеренней, утягивая и прочищая.        — Лань Чжань, — верткое тело попыталась развернуться в его объятиях, однако Ванцзи не позволил, положив на чужое плечо подбородок. — скажи, чем тебя Не Хуайсан с Цзян Ченом поговорили? Это же совершенно не возможно! — а потом Усянь опускает взгляд вниз, на чужие, теперь такие большие ладони, что бережно обнимают и придерживают. И на не крупную грудь. Женскую. Грудь которой у него быть не должно.

***

       Янли с обмирающим сердцем смотрит на девушку, почти в истерике бьющейся в руках Ванцзи, пытаясь дотянуться и стукнуть Цзян Чена, который разве что не покрыт искрами Цзыдяня, матерится в ответ. И не может поверить. Не может. Не может поверить, что это правда её младший брат. Правда её братик.       Потому что только у Вэй Ина хватит духу окрестить Чен-Чена истеричкой и помесью яо с ежом. Потому что эта картина тихо (совершенно не тихо, но все познаётся в сравнении) закипающего А-Чена и глумящегося А-Сяня то, что она видела не раз, разнимала не раз и слышала не раз. Дома, в военных лагерях, на собраниях после Аннигиляции, с самого начала, с их детства это была настолько давняя история, что старее только пакостное запугивание Усяня щенятами, которое ему «преписывал» А-Чен практически со второй луны знакомства мелких мальчишек.       Возможно эту идею подкинула ему она, но лично в этом никогда не признается.       Её младший брат, который сгинул истощенной, покрытой шрамами и гематомами тенью себя, захлебываясь тёмной энергией. А сейчас он здесь. В теле ослабленной девушки не помнящий ничего с момента обучения в Облачных Глубинах.        Ничего из того страшного и ужасного будущего, которое его ждало. Сейчас он здесь, светлый, наивный, верящий и дурной. Смешливый мальчишка, который если бы не ослабшее чужое тело и крепкие руки Лань Ванцзи уже бы давно выскочил из постели и попытался начистить уши Чен-Чену. Единственные злые слова которые отравляли его душу — были крики ее матери, которая уже мертва. Да, она знает, что это наивысшее непочтение, но… Ее младший брат важнее. Матушка была взрослым, ответственным человеком, который мог бы сделать другие выводы. Но она просто не стала. А-Сянь же… Он оказался маленьким ребенком, пойманым между обидами чужих людей. Теперь её матери нет. Единственное что угрожает ему сейчас — он сам.       Янли не в коем случае не преуменьшает насколько её младший брат… Сестра — мелкое чудовище. Которое убьётся о ближайший угол, если оставить без присмотра. Единственным решением было оставить Усяня ответственным за кого-то и тогда обычно Усянь доживал до конца дня в большинстве своём целым. А вот подопечный всегда был цел, мыт, сыт, тренирован и даже более уверен в себе, так что даже несмотря на все матушкино недовольство, она никогда не говорила и слова против бытия А-Сяня первым учеником. Но сейчас Вэй Ин не способен взять на себя те горы ответственности. Да и никто ему не даст. Есть не один и не два способа удержать кого-то в безопасности, даже если они сами того не желают.        Чувствуя как невольно вспыхивает духовная сила, которую она практически всегда может удерживать настолько стабильной, что все считают ее даже не заклинательницей, Янли встречает аметистовый взгляд брата уверенно, деля одно обещание на двоих: «Больше никто не посмеет потревожить их семью».       Глубокие воды, которые она начала чувствовать внутри себя после открытия тайников Ордена, согласно заворчали, вторя её тёмной решимости защитить её семью несмотря ни на что.

***

      Цзинь Цзысюань, честно говоря не знал, что он тут делает. Но ему нужно было куда-то прийти и его ноги принесли его сюда. В Храм Предков. Медленно прелоняя колени перед свежей табличкой Юй Цзыюань и смотря на отсутствующую Вэй Усяня, он задумчиво отстегивает от пояса Суйхуа, кладя его на застеленные пурпурными коврами дощатый пол. Медленно готовя благовония к заженнию, Цзысюань размеренно дышит, пытаясь успокоить бурю внутри и сортировать безумно скачащуе мысли.       Мысль первая.

      Юй Цзыюань мертва.

      Это печальная мысль. Это факт. Это — самое постыдное пятно на длинном списке грехов предыдущего главы. Это самое ужасное, что он видел. Это самые страшные последствия для его и без того небольшой семьи (он сейчас не говорит об орде братьев, которую он невольно обрёл, а по настоящему близкую семью, включающую в себя его жену и шурина и детей) и его матери. Это гниющий ком, который мучит его совесть уже многие годы. Это ужасный урок, выводом из которого стала не просто муштра адептов, а практически тирания, безумное количество защитных талисманов, сигналок и защитных плетений на каждой женщине Ордена, будь то адептка, служанка или просто посетительница, не считая уже своры собак-оборотней, которых тут же отправляют если приходит сообщение о пропавшей женщине, не говоря о сложных плетениях барьеров, на каждой входной двери, окне и лазе в здание клана, на всех землях Ордена. Это тот самый след, который оставит шрам на всю его жизнь и последствия он будет нести тяжким бременем сквозь жизни.       Мысль вторая.

      Вэй Усянь вернулся.

      Это радостная мысль. Это значит что его жена и шурин больше не будут скорбеть о потере брата. Это значит что его больше не будет снедать чувство вины. Это значит что у него есть шанс увидеть знаменитое Юньменское трио снова вместе. Это значит у его детей теперь будет вновь близкий родственник которому они могут доверять. (Несмотря на все его старания Башня Кои да и вообще Цзиньлин Тай больше напоминает гнездо змей, чем Великий Орден, но пока он не решается координально что-либо менять, ибо пропавших людей в болоте не ищут, да и вообще поганый моральный облик сильно облегчает ему и Цзян Янли с Ло Цинъян работу.) Это значит что в мир снова вернётся гениальный заклинатель, который имеет неоспоримый талант в талисманах. Это значит что в мир вернеться гениальный мечник, пусть его меч давно принадлежит его сыну. И удивительным образом Сычжуй и Суйбянь прекрасно сработались, несмотря на то, что Суйбянь себя запечатал. Бросая взгляд на собственный меч, тускло блестящего в слабом свете Храма Предков, он молча сжимает кулаки, представляя себе что было бы если бы все, что осталось Цзинь Лину в память о нем — меч и пара историй. О том, как бы Цин и Цай остались бы лишь с безутешным им и колокольчиком от Янли… Очнулся он только когда почувствовал неприятный хруст в костяшках.       Мысль третья.

      Вэй Усянь был призван в женское тело.

      Это была странная мысль. Он привык считать что женщины это нечто хрупкое физически (и не смотря на то, что и его жена, и Мянмянь, и его матушка были прямым доказательством обратного, он помнит что они предпочитают представляться перед толпой хрупкими, нежными и беззащитными) и сильное ментально, мягкое и любящее для родных, и жесткое и беспощадное для других. Которые могут нуждаться в поддержке иногда, просто потому что им гораздо сложнее в мире, который вертиться вокруг мужчин. И они нечто, которое могут ранить так, что осколки никогда не собрать (мысль номер один поддерживающе вновь всплывает на поверхность). Поэтому они нуждаются в защите. Большинство женщин, если исключить сильных заклинательниц и целительниц, примерно раз в месяц переживали чудовищные мучения. Он уже не говорит о родах и всем процессе беременности. Он до сих пор просыпается от кошмаров о тех временах чаще, чем о временах войны. А ещё женщин меньше, чем мужчин. Потому что все жаждут сыновей, которые останутся в семье, нежели дочерей, которых невестами отдадут в чужие, что привело к огромному количеству новорождённых девочек выброшеных на произвол судьбы в холодные и злые ночи. Поэтому женщин он воспринимает как нечто очень ценное что нужно защищать. И нечто не как какое-то чудовище или яо, а нечто, как что-то эфимерное, что-то что нельзя описать словами. И это нечто нужно защищать тебе, потому что иначе, если оно решит защитить себя… Пострадают многие. А жизней без толку загубленных им и на войне хватило.       Мысль четвёртая.

      Вэй Усяня призвали в тело его сестры.

      Эта мысль была усталой. Да, он улизнул ночью из своих покоев как подросток, но в его оправдание — жена оставила его одного, уйдя в комнату Усяня, так что не то чтобы его мог кто-то остановить. Да, он прокрался, точнее долетел до окон закутка Вень Цин, за лекарским крылом. И да, он, молясь всем богам, чтобы его предположения были всего лишь его параноей, зажег талисман родства, созданный самим Усянем, царапнув тонкий палец и получив капельку крови. И… Да. Золотая линия тянулась от него к девушке, безмятежно спящей на жутко неудобной тахте в логове Вэнь Цин. Такая же золотая линия, как 63 других. Теперь 64. Иероглифы в написания «деревни 'Мо'» были ему однозначно знакомы из записей летописца ложа его отца. Посасывая собственный палец со стремительно заживающей ранкой, Цзинь Цзысюань хочет выругаться. Но не может. Он чётко чувствует двух Ланей за стенкой от себя. Поэтому он молча выходит из открытого им же окна и встаёт на меч, смазаной паклей возвращаясь в свои покои.       Что ведёт к мысли номер пять.

      У него есть младшая сестра.

      Третья сестра. И первая младшая. У него есть Мяньмянь и Цин Су. А теперь есть и Вэй Усянь. А учитывая весь тот ужас, через который тот прошёл, а Цзинь Цзысюань знает об этом только с едва слышных рассказов Янли, проживший ужасную жизнь. И то, только едва ли половину. И даже так, это пугающе. Это, к гуям все, ужасающе. И это ведёт к мысли номер один и номер три. Ладно, возможно мысль номер пять стоит отложить на потом.       Мысль номер шесть.

      Цзянам вернули то, что они считали потеряным.

      Он опытным путем выяснил что Цзяны — жуткие собственники. Собственники, помешаные на безопасности их близких. Учитывая историю их взросления — он не может сказать что даже не подумал бы об этом. Они, несмотря на то что наследники Великого Ордена и довольно большой объем физических объектов в их собственности никогда не имели «своего» человека. Даже у него, выросшего в Башне Кои была нянечка Мин-Мин, мама Мяньмянь. А у Цзянов были только они сами и Вэй Усянь. В троем. Против всего мира. И если со стороны казалось что это только братья нуждаются в Янли, то Цзысюань знает — она в них нуждается не меньше. Он не хочет вспоминать те полгода после смерти Усяня. Не хочет вспоминать пустые и бледные лица Цзянов, тенями прежних себя управляющих кланом. Не хочет вспоминать как случайно застал Янли, молча смакующую процесс личного освежовывывания заживо одного из тех, кто распускал слухи, пока Цзян Ваньинь спокойно пил чай в стороне, довольно и безучатно наблюдал за этим, почесывая одну из своих жутких собак. Не хочет вспоминать как Ваньинь оставил обугленного калеку в Зале Совета Нечистой Юдоли, когда этот кто-то выкрикнул о том, что так извергу Вэю и надо. Никто не посмел сказать что-либо Саньду-шеншоу уходящему в фиолетовом облаке искр, с Цзыдянем, тащащимся за ним. Никто не посмел поднять взгляд на Цзян Янли, что все так же пила свой чай за столом, где раньше сидел её брат. Ничего не сказал даже Лань Сичень, обычно выступающий против таких… Жестоких действий. Потому что понимали, что Цзяны потеряли слишком много, чтобы молча сносить как порицают то немногое, что у них осталось — память.        И это возвращает его к мысли номер пять. Из-за мысли номер три и номер один, они суммируються в мысль номер семь.

      Вэй Усяня ждёт золотая клетка.

      Он знает себя. Он давно понял, что он уже гораздо больше Цзян чем Цзинь. И что он ради «своих» будет рвать глотки и подвешивать идиотов на их собственных кишках. Неожиданные открытия после первых покушений на его семью оставили его матушку в настолько неизгладимом впечатлении что она вернулась в свой родной клан, сообщив что он ей больше не сын и прожив всю свою жизнь в клетке, она не собирается туда возвращаться. Смотря на её фигуру растворяющуюся в небе, Цзысюань вспоминал то ужасное чувство страха, парализующее его вены, когда чувствовал ускользающее ощущение контроля над всем, включая свою жизнь, когда он увидел кем является мужчина, зачавший его. И честно говоря, он был благодарен, что его мать покинула зону его прямого контроля. Это не значит, что он не знает, что происходит в её жизни или не приставил к ней пробовотеля еды (о котором она ни сном, ни духом). Но это определённо ограничивает его возможные действия. А что уж говорить о Цзянах… Они в десятки раз хуже.       Мысль номер восемь.

      Он забыл о Вэнь Цин.

      О беременной Вэнь Цин, которой разрешаться от бремени со дня на день.       И вообще об остатках клана Вэнь, которые за Усяня Вэнь Жоханя воскресят и на обидчиков на травят.       И это ведёт к мысли номер девять.

      Лань Ванцзи.

      Он даже не собирается начинать.       Чувствуя как у него начинает дёргаться глаз, Цзысюань быстро зажигает благовония, возносит короткую молитву и подхватив меч, выносится прочь из Зала предков, надеясь что получиться перехватить кого-нибудь из детей и не оставить себе времени на мысли, не замечая пристального взгляда двух женщин в пурпурном у храма.       — А у твоей дочки муж очень даже ничего, полезный. Умный. Мыслящий. — заметила та, что пониже.        — Я бы даже сказала размышляющий и понимающий. Не достаточно просто знать и об этом думать. Нужно ещё и понимать, как это работает. И ставить под вопрос. — кивнула старшая женщина, оборачиваясь к табличке со своим именем и смотря на благовония магнолии, зауженные перед ней. — Знаешь, Мадам Цзинь, ты его хорошо выростила. Но А-Цъинь, ты его хорошо воспитала.        — Существенная разница, да? — ехидно уточнила Цзыдянь.        — Огромная.

***