Две недели

      Этот день был волнительным для Сэмми — встреча с человеком после многих лет общения одними письмами да сообщениями в мессенджерах всегда вызывает волнение, а если этот человек — твой родной отец, то переживаний становится в разы больше. У мужчины буквально тряслись руки при одной только мысли об этом. О том, что он увидит его. О том, что он обнимет его. О том, то он познакомит его со своим парнем. От последнего было тревожнее всего — он даже не знал, как отец отреагирует на это. В любом случае, рядом будет Норман, говорил он себе, и поможет, если вдруг что. И ведь Норман действительно помог бы.

***

      Тихий стук в дверь — стучал Норман, потому что композитору было до ужаса страшно. Пожилой мужчина открыл её и вопросительно уставился на Полка, который тут же отошёл в сторону, открывая вид на нервно теребящего пуговицу на рукаве Сэмми. Сразу прекратив это действо, Лоуренс поднял взгляд на мужчину.       — Эм-м… привет, пап, — неловко произнёс он, на что мужчина так же неловко улыбнулся и ответил:       — Сэмми.       Совсем не так он представлял их встречу, уф, совсем нет так.       — А этот молодой человек?..       — Мой, э-э… мой парень, — Сэмми замялся, хватая Нормана за руку. — Его зовут Норман. Норман Полк.       — Ну что ж, Сэмми, мистер Полк…       — Просто Норман, — попросил киномеханик, смутившись.       — …Норман… проходите, раз уж выдалась возможность, — мужчина отошёл от двери, пропуская их.       Лоуренс-младший немного помялся, прежде чем извиниться:       — Прости, что вот так, без предупреждения. Я совсем забыл об этом… о том, что надо бы и спросить.       Его отец только мягко улыбнулся и кивнул, мол, не переживай, всё в порядке, и предложил чаю. Сэмми согласился. Норман тоже — у него попросту не было выбора.       — Расскажи хоть, что нового у тебя. А то сбежал в свой Нью-Йорк, а отца даже в Штатах не навещал.       — Ты же и так всё знаешь, мы переписывались, — напомнил Сэмми, на что мистер Лоуренс только приподнял бровь.       — В действительности всё? — сказал он. — Уж точно не то, что у моего сына есть ухажёр.       Это звучало и осуждающе и по-доброму одновременно. Сэмми совсем не знал, как ему реагировать, так что лишь пожал плечами.       — Карты легли, — усмехнулся он, делая глоток из кружки, которая когда-то ему принадлежала.       — А Вы, мистер… Норман. Что Вы можете рассказать о себе? — спросил старик. Сэмми же их слушать перестал, задумавшись о всяком, и хмуро смотрел в чай, не обращая внимания ни на что вокруг.

***

      Ему удалось улизнуть из дома. Чёрт возьми, ему удалось улизнуть из дома!        Сэмми внутренне ликовал, прижимая к груди побитый жизнью инструмент и сбегая вниз по пологому холму, едва не спотыкаясь о каждый попадающийся на пути камушек.       От мысли о его везении в животе порхали бабочки. Да, мама с папой будут волноваться, но ведь и юноша заслужил немного одиночества, да? Он пахал как проклятый с этой скрипкой всю неделю!       Изнутри вырвался хитрый и радостный смешок. Отдышавшись, Сэмми плюхнулся под одинокое дерево в поле. Это был один из редких моментов, когда он мог позволить себе полноценно расслабиться.       Он ласково провёл по струнам Вероники (да, так звали его банджо, и вы не можете назвать это странным), потом ещё раз, ещё раз, ещё раз. Её тонкое звучание ласкало слух, и Сэмми вдохнул полной грудью, прежде чем начать петь, а вслед за пением полилась музыка.       Мама всегда говорила ему, что банджо — глупый и непрестижный инструмент, но Сэмми не понимал, как связаны музыка и престиж, и тогда мама спрашивала, играли ли на банджо Моцарт или, к примеру, Бах. Сэмми говорил, что не знает (и он правда не знал, а узнавать даже не собирался), и на этом разговор всегда заканчивался. А Сэмми всё равно не понимал, почему он должен заботиться о каком-то престиже и «умности», если ему просто-напросто нравится играть на чём-то. А Сэмми всё равно продолжал тайком играть деревенские и иногда непристойные песни, которым его учили музыканты, игравшие на улице и совсем не заботившиеся о престиже. У одного из таких он и смог выпросить свою Веронику, пускай и пришлось украсть немного денег. Да, об этом узнали, но Сэмми прикрылся приютом для собачек, на что мама только тяжело вздохнула («Вырастили сына-нюню! Заботится о каждой дворняге на пути!»), а папа сказал спрашивать разрешения в следующий раз. Песня шла легко, в отличие от других. Когда Сэмми играл на чём бы то ни было другом, ему постоянно нужны были ноты перед глазами, но банджо… С этим всё было иначе. Он никогда не видел нот для банджо, наверное поэтому они ему и не нужны были.       — Курва, — еле-слышно выругался Сэмми (этому его тоже научили уличные музыканты), когда уловил шелест травы, и тут же остановил мелодию. Наверное, мышь или бродячий кот, но…       — Сэмми, Господь всемогущий! — воскликнул мистер Лоуренс, весь запыхавшийся и ужасно взволнованный. Сэмми тут же спрятал банджо в траве. — Мы тебя обыскались! Можно же было хотя бы предупредить, что уходишь куда-то!       — Вы бы не отпустили, — буркнул Сэм слегка обиженно, глядя отцу в глаза. — Тем более сюда.       — Но ты даже не спросил! — повторил мужчина, запуская одну ладонь в волосы.       Мистер Лоуренс тяжело вздохнул и обнял сына, опустившись на колени.       — Пойдём домой, ладно? Про банджо я маме ни слова, но только и ты им нигде не красуйся, а то нам обоим нехило достанется, — улыбнулся мужчина. Юноша покачал головой, сжимая гриф.       — Я хочу ещё немного посидеть здесь, можно? — попросил он робко, с надеждой в голосе.       Домой не хотелось. Тут было спокойно и просторно, и никто ему не мешал, и не было никаких глупых обязательств и запретов, никакого престижа. Сэмми прикрыл глаза, уже наверняка зная ответ и готовясь сдерживать непрошенные слёзы, чтобы быть снова счастливым и порядочным сыном, когда они подойдут к дому.       — Ух-х, хорошо. Только с условием, что ты сыграешь мне на этом несчастном банджо! — с улыбкой заявил мужчина, усаживаясь рядом с Сэмми, передавая ему банджо и трепля юношу по голове.       Он слабо улыбнулся отцу в ответ.       — Спасибо, пап.