Пепельный свет Луны

      Лучики осеннего солнца мягко проникали в палату. Сквозь листву дерева, гордо стоящего за окном, они весело танцевали, устраивая светомузыку на закрытых веках Эммы. Впервые за долгое время она спала спокойно: без мучительных кошмаров, без не отпускающего даже во сне страха.       Слегка поморщившись, Эмма приоткрыла глаза и сонно заморгала, фокусируя зрение. Повернув голову, она заметила спящую в кресле ухоженную светловолосую женщину рядом со своей кроватью. Мама… Стало вдруг так спокойно, что девушка облегчённо выдохнула. Не хотелось будить её — лицо уставшей и изрядно поседевшей женщины выглядело сейчас таким умиротворённым. Сердце Эммы сжалось, отмечая, как сильно отразились на матери эти долгие месяцы. Казалось, пока мама спит, время стоит на паузе, но стоит ей проснуться, как жизнь вновь слетит с катушек и покатится гигантским каменным шаром, пытаясь раздавить тебя своим огромным весом. Посыплются бесконечные вопросы, на которые Эмме не хотелось бы отвечать вовсе. И, конечно, придётся заново учиться жить. В заточении время шло совсем по-другому, и Эмма зачастую не знала, какой сейчас час, день или месяц.       Она часто грезила о том, как сбежит и вернётся домой, как кинется в объятия родителей, и те сквозь рыдания будут покрывать поцелуями её лицо. И шептать слова любви, говорить, что теперь всё будет хорошо. А после мама приготовит её любимый яблочный пирог и будет с нежностью смотреть, как исхудавшая дочь с большим удовольствием поглощает кусочек за кусочком. Папа будет сидеть рядом, в одной руке держа чашку с чаем, а другой рукой — взлохмачивая её светлые волосы. И всё вернётся на круги своя.       Но сейчас, всматриваясь в лицо своей матери, Эмме оно отчего-то казалось чужим. Время горько отразилось на внешности женщины, отобрав смелую десятку лет и наградив новыми морщинками и серебром в волосах. Эмме вспомнилось, как в детстве она почти каждый год уезжала в лагерь на всё лето, а потом, возвращаясь домой, не могла узнать во встречающей её молодой женщине маму. Каждый раз в той что-то менялось: новая стрижка, новый цвет волос или новая незнакомая одежда. Даже пахло от неё совсем по-иному, и девочке каждый раз приходилось привыкать к новой маме. С отцом дела обстояли проще — тот никогда не менялся, словно старый добрый Стоунхендж на зелёном лугу. Немногословный, порой даже сухой, но по-своему искренний. Эмма всегда знала, что с ним можно поделиться любыми мыслями и секретами. Он задумчиво хмыкнет, угрюмо поджав губы, а через минуту скажет что-нибудь простое, но очень важное и нужное. Но что она может сказать маме, когда она проснётся? Привет, как дела? Да, вот провела каникулы в компании маньяка. Было весело! А что у вас новенького?       От действия лекарств и полученных травм Эмму всё ещё преследовало головокружение и гнетущая слабость. Спину неприятно ломило от однообразного лежания, и она приподнялась на кровати, принимая полусидячее положение. Рана на животе неприятно заныла, а пружины матраса предательски скрипнули. Женщина в кресле тут же зашевелилась.       — Девочка моя! — пролепетала она, широко раскрыв глаза, и со смесью ужаса и жалости уставилась на Эмму.       — Привет, мам! — неуверенно начала она, когда женщина поднялась с кресла и склонилась над ней, трясущимися руками обхватив её лицо. Глядя на то, как глаза матери наполняются слезами, Эмма поспешила её успокоить. — Со мной все хорошо, правда!       — Боже! Эмма, котёнок мой, я думала, что больше никогда тебя не увижу! — дрожащим голосом проговорила женщина, покрывая лицо дочери поцелуями.       Эмме вдруг стало неловко, ведь ей не хотелось сейчас плакать. Её эмоции будто вырубили рубильником. Надо что-то ответить, верно? А как вести себя дальше? Как люди ведут себя в подобных ситуациях? Почувствовав невыносимую усталость, Эмма отвечала односложными словами, пока мать без умолку щебетала над ней.       — А… где отец? — внезапно вспомнила Эмма. Замолчав на полуслове, мать отстранилась от неё и растерянно заморгала, потупив взгляд. Глубокая вертикальная морщинка пролегла меж её бровей. Было видно, как ей не хотелось отвечать. — Что с ним?       — Дорогая, — тихо начала женщина. Медленно вздохнув, она посмотрела на дочь с невыразимой печалью, пытаясь подобрать слова. — Тебя не было больше полугода. Мы так долго тебя искали… Когда полиция сообщила, что нашла на дереве выцарапанную тобой надпись и кровь, папа сильно распереживался. В общем, ему стало плохо с сердцем и…       Женщина задохнулась и судорожно сглотнула скопившуюся слюну.       — Его не стало… — тут её сдерживаемые рыдания прорвались, и она обняла Эмму, зарывшись лицом её волосы.       У Эммы защемило сердце, и она неловким движением погладила маму по спине. Может быть, от шока, а может, в ней что-то сломалось, но Эмма тщетно пыталась понять, что она испытывает в эту минуту. Хотя, кое-что ощущалось явственней — смесь стыда и ненависти к себе за то, что она не могла сейчас разделить горе матери. Да кто она вообще такая? Неужели эти полгода настолько изменили её? Или это всего лишь шок, посттравматический синдром?       Тут её ненависть перекинулась на него, её мучителя. Если кто и виноват, то только он. Это он втянул её в игру со смертью, заставил смотреть на убийства и кровь, чтобы атрофировать у неё чувство жалости, приучал к боли, чтобы она стала к ней терпимее, пока наконец она самой себе не перестала казаться живой. С каждым порезом на её теле болевой порог повышался, а уровень человечности падал. И в итоге, когда она смотрела, как редеет та кучка придурков, решивших ограбить его, в ней не осталось ни капли жалости. Тогда она надеялась, что всё станет прежним, стоит ей лишь вернуться домой к любящей семье, вновь стать обычной студенткой, шутить с друзьями, кататься на подаренном ей на совершеннолетие голубом Volkswagen Jetta и кричать на ночной город весёлое «Ву-хууу!». Он лишил её всего.       Сердце умирает медленно, сбрасывая надежды как листья, до тех пор, пока не останется ни одной, ни единой надежды. От досады у Эммы выступили слёзы и полились на шею матери. Она оплакивала не скоропостижно скончавшегося отца или горюющую мать, а себя. Ту себя, которой была раньше.       — Дорогая, не плачь! Папа ушёл быстро и безболезненно. Сейчас он наблюдает за нами с небес, — грустно улыбнувшись, проговорила женщина, указывая наверх. Её руки безотчётно касались то щёк дочери, то её плеч, то вновь прижимали к себе, пока Эмма флегматично разглядывала стены.       Непонятно, сколько бы ещё протянулась эта неловкая сцена, если бы в палату не вошёл какой-то мужчина, предварительно пару раз стукнув кулаком по двери. На вид тот был лет пятидесяти, в строгом чёрном костюме и уложенными набок седеющими волосами. Зайдя в комнату, он неловко кашлянул, и мать Эммы поспешно вытерла слёзы. Мужчина откинул полы пиджака, приоткрывая натянутую на толстом животе белую рубашку, и сунул руки в карманы брюк. На ремне виднелся значок. Представившись Сэмюэлом Дэвисом, детектив принялся задавать вопросы о похитителе, выстраивая картину произошедшего. Эмма отвечала всё так же односложно и нехотя. Раз полиция упустила его, вряд ли её рассказ чем-то им поможет. Она не знала ни его имени, ни места, где он держал её. Поняв, что сейчас вряд ли можно добиться от Эммы чего-то путного, детектив оставил ей визитку и попросил связаться с ним, как только ей станет лучше.       Через пару недель Эмму наконец выписали, и мама повезла её домой. С беззаботным видом, умело скрывающим скорбь, она рассказывала за рулём о последних новостях их маленького спального района и о том, чем они могут заняться дома, пока не пройдёт период реабилитации.       Эмма слушала вполуха, размышляя о своих изменениях, физических и психологических. Строгая диета и тренировки, которые он частенько устраивал, сделали её выносливее и сильнее. Постоянный страх и пытки постепенно искореняли её некогда детскую наивность и слабость духа. Благодаря природному упрямству, Эмма не могла позволить себе сломаться и одержать над собой верх. Но, похоже, ему доставляло удовольствие наблюдать за её жалкими (поначалу) попытками бороться с ним. Эмма не оставляла надежду сбежать, как бы трудно ни приходилось, с каждым разом становясь хитрее и быстрее. И даже тогда он оказывался на шаг впереди неё, расставляя ловушки и загоняя её в них. А потом стоял, возвышаясь над ней, и довольно улыбался. Вспомнив выражение его лица, губы Эммы исказились в гримасе отвращения и ненависти. Она отвернулась к окну, вглядываясь куда-то вдаль. Её не отпускало ощущение, что он где-то там, провожает её глазами и строит новый безумный план. Он ведь всегда возвращался за ней.