Магловские Игры. Арена.

— Северус… На Гарри белая футболка и свободные брюки. На его запястьях тускло поблескивают Подавители. Они врезаются в кожу основаниями, оставляя розоватые полосы. Поправлять их, постоянно сдвигая с места, уже вошло у него в привычку. Гарри поднимается на ноги с кровати, смотрит на меня, будто впервые увидел, мне от его взгляда становится слегка не по себе. Он похудел, крепость, которая чувствовалась в его молодом теле раньше, была выпита тюрьмой. Бегло осматриваю его. На открытых участках кожи следов не видно. Гарри молчит, о чем он думает — для меня загадка. Я отлепляюсь от стены, прохожу вглубь комнаты, к дубовому комоду, опираюсь на него двумя руками. — Если ты пришел в чем-то меня обвинять, я готов тебя выслушать только завтра. — Произношу ровно, — сегодня я очень устал. В первую секунду мне кажется, он меня вообще не слышит, стоит без движения, скользит взглядом по моему лицу, рукам, фигуре. Я ощущаю этот взгляд всем телом, позволяю ему себя рассматривать, не двигаюсь. Почему-то я мгновенно понимаю, что он пришел не бросаться оскорблениями. Гарри делает шаг вперед, такой осторожный, будто я могу его ударить, потом еще один. Я молча наблюдаю, как он приближается, стараясь ни единым вздохом не спугнуть хрупкость его доверия. Когда он подходит так близко, что мне приходится наклонять голову, чтобы видеть его запрокинутое лицо, он делает вдох, для того, чтобы начать говорить, но у него не выходит. С губ не срывается ни слова, он делает еще одну попытку, вновь набирает воздуха, но снова не может ничего сказать, только шевелит губами. Его мысли как будто не успевают оформиться в слова, наконец, он бросает попытки и качает головой. На лице Гарри читается столько всего сразу. Я рассматриваю его, не мигая, не прерывая зрительного контакта, и будто вспоминаю его лицо. Как давно я не видел его так близко! Высокий лоб с росчерком шрама слева, раскрасневшиеся щеки, бледные сухие губы, скулы, ставшие острыми за неделю в темнице и распахнутые, незамутненные ненавистью, зеленые глаза, В них плещется чувство, которое он не в силах скрыть от меня, такое сильное и упрямое, что в моей груди теплеет. Я чуть улыбаюсь, не дотрагиваясь, впрочем, до него. Пока. Молчание длится так долго, что когда он, справившись с собой, произносит первые слова, они мне кажутся порождением тишины. — Пожалуйста, прости меня. — Я настолько изумлен, что не нахожу ответа, а он продолжает, — я поверил Эйвери, усомнился в тебе… Не допущу больше такой ошибки. Слова тяжело повисают в воздухе. Гарри вглядывается в моё лицо, он ждет какой-то реакции. «Конечно, я тебя прощаю…» «Мне не за что тебя прощать…» «Я никогда не смогу простить себя, Гарри, за то, что ты здесь…» Поднимаю руки, беру его раскрасневшееся лицо в ладони, целую его в губы осторожно, легко и долго, касаюсь почти невесомо, очень нежно. А потом чувствую, как опускаются его плечи, как уходит дрожь из пальцев, которыми он вцепляется в воротник моей рубашки. Гарри скользит ладонями по моей талии, смыкает руки на пояснице, приникает ко мне. Я принимаю его в крепкие объятия, чувствую себя старшим, сильным, хочу защитить его, обнимая. Его дыхание становится прерывистым. Он резко разрывает поцелуй, утыкается лбом мне в грудь, и плечи его несколько раз вздрагивают. Я пережидаю эту минутную слабость, принимаю её, твердо стою на ногах, позволяя ему опереться на меня. У него больше никого нет... Гарри поднимает голову. Глаза его красные, но абсолютно сухие. — Ты устал. Тебе нужно отдохнуть, — произношу нейтрально. Хочу дать ему понять, что быть слабым здесь, передо мной — не стыдно. Кажется, он понимает. — Можно мне остаться с тобой? Вместо ответа я слегка отодвигаю его, несколькими быстрыми движениями сбрасываю с широкой кровати покрывало, откидываю теплое, толстое одеяло, открывая белоснежную гладь простыни и манящую мягкость подушек. — Ложись. Как он раздевается, я не вижу. Ухожу в душ, смыть с себя пот и ту грязь, которая меня окружала весь день. Появляюсь в спальне четверть часа спустя. Гарри лежит лицом к окну укрытый одеялом по макушку. На подушке разметаны его черные волосы с проседью. Я скидываю полотенце, натягиваю пижаму и ложусь к нему. Забираю теплое податливое тело в плен объятий, целую в висок, долго смотрю в темноту поверх его головы. За окном город дышит ночной жизнью, горит огнями, но ни звука не доносится сквозь плотное стекло и защитные чары. — Сегодня Малфой назвал меня идиотом. — Хрипло произносит Гарри, не открывая глаз, — он призвал меня задуматься, почему ты здесь, если предал нас тогда? — Малфой? В самом деле? Гарри кивает. — Мне страшно, Северус, — говорит он монотонно, — все смотрят на меня, все ждут от меня каких-то действий. Но я ничего не могу сделать отсюда. Я не знаю, что делать дальше… Он оживает в моих руках, поворачивается ко мне лицом так, что чувствую его дыхание на своих губах. Выпрастываю руку из-под одеяла и касаюсь кончиками пальцев его щеки. — Я думаю, ты ошибаешься. Никто не ждет от тебя каких-либо свершений. Ты сделал все. Вряд ли кто-то смог бы сделать больше. И то, что тебе страшно — совершенно естественно. Люди, которым не бывает страшно - безумны. Гарри ловит моё запястье губами, наклоняет голову, чтобы поймать мою ладонь между щекой и плечом. — Великодушие Дамблдора на нас обоих наложило след, не так ли, — печально улыбается. — К сожалению. — Соглашаюсь я. Он тянется ко мне, я его вновь целую. В памяти мелькают сумасшедшие картинки наших ночей, мимолетных встреч, темных коридоров метро, вереска и речки, дождя, песка на моих ладонях и на его щеках… Я попадаю в круговерть собственных чувств, воспоминаний, эмоций, ощущений. Гарри обнимает меня, мне кажется, испытывает то же. На его лице смущенная улыбка и такая нежность, что мне внезапно щемит сердце. Это ощущение до того граничит с болью, что я осторожно выдыхаю, чтобы не пугать Гарри. — Северус, — повторяет он едва слышно, словно мантру, — Северус… Нет сил оторваться друг от друга, нет сил перестать его обнимать. Он приподнимается на локтях, его волосы падают мне на лицо, я вдыхаю их чистый аромат. Зеленые глаза заполняют все пространство вокруг. Меня целуют требовательно и смело. Меня ласкают, обнимают, гладят, даже слегка царапают. Я не против. Гарри ныряет под одеяло, и у меня вырывается тихий вскрик. Через несколько минут мир вокруг становится ослепительно белым, меркнет потом странными толчками, то приобретая яркую полноцветность, то вновь становясь сумеречно-темным. Румяное, распаленное лицо Гарри возникает из-под одеяла. Он ложится рядом со мной, наблюдая, как я прихожу в себя. Я нашариваю его руку, и вдруг звук выстрела пронизывает комнату. А потом на мгновение все озаряется яркой оранжевой вспышкой, будто закатное солнце ворвалось в наше окно посреди ночи. Я отдергиваю руку, потому что Подавитель на моём запястье накалился, словно в огне. Гарри резко садится на постели, несколько раз встряхивает рукой, и я слышу громкий треск. Вскакиваю, чтобы включить свет и замираю посреди комнаты. Все произошло настолько быстро и стремительно, что никто ничего не понял. Гарри щурится от яркого света, рассматривает серебряный браслет Подавителя. — Он больше не горячий, — сообщает он, — а твой? — Нет. Холодный, как всегда. Мы садимся на кровать и рассматриваем свои запястья. У обоих появился небольшой красноватый ожог, но боли нет, никакого дискомфорта. — Северус, смотри, — Гарри показывает на внутренней стороне Подавителя небольшую трещину, которая появилась после ритуала. — Она стала больше. Я чувствовал, как браслет треснул, теперь он немного свободнее. Рассматриваю его руку, трещину в Подавителе, обожженное запястье, и понимаю, что ничего не могу понять! Что-то явно происходит, но что именно… Поднимаю глаза и встречаюсь с Гарри взглядом. Выражение лица у него такое, что с языка у меня срывается: — Только не нужно думать лишнего, Поттер. Гарри выразительно фыркает. — Ты не можешь отрицать, Северус. Подавитель выходит из строя, когда мы занимаемся любовью. Это происходит уже второй раз. Некоторое время взвешиваю его слова. — Мы связаны Ритуалом Крови, — задумчиво говорю я, — возможно, дело в этом. Но сам механизм Подавителя — это устранение магии. Даже если на эмоциональном пике идет стихийный выброс (что большая редкость), браслет должен его поглотить. Но этого почему-то не происходит. — Может, Подавитель изначально был бракованный? — иронично осведомляется Гарри. Я смотрю на него скептически, но он чуть улыбается и смотрит на меня таким раздражающим взглядом, который говорит: «Я знаю то, в чем ты никогда не признаешься, старый идиот». Я подаюсь вперед и валю его на спину, подминаю под себя, нависаю над ним. Мне нравится, когда он оказывается в плену моих рук, и я могу делать с ним все, что пожелаю… — Хорошо, Гарри, давай проверим твою теорию. Прежде, чем он успевает хоть что-то сказать, я запечатываю его рот поцелуем. И это уже не попытка утешить, это откровенно-интимная ласка. Гарри принимает мою атаку, подставляет лицо и шею, кусается, сладко стонет в ответ на поцелуи и прикосновения. Постель разогревается от наших тел и становится пылающе жаркой. Мои пальцы оставляют красные полосы на его гладкой коже. Я щедр на ласки, чередую сильные, властные движения с нежными, стараюсь не причинять ему боли, но сдержаться почти невозможно. В один момент ловлю себя на мысли, что если сейчас не остановлюсь, я его просто растерзаю. Небольшую передышку, Гарри воспринимает, как мою усталость. Каким образом я оказываюсь на спине, даже не успеваю заметить. Он садится на меня сверху, медленно раскачиваясь, запрокидывая голову, давая мне насладиться видом его молодого, прекрасного тела, сливочно-белого в лучах луны. Когда до финала остается одно мгновение, Гарри судорожно переплетает наши пальцы, так, что серебряные браслеты сталкиваются с каждым толчком и издают тихий звенящий звук при соприкосновении друг с другом. На этот раз нет ни странного звука, ни оранжевой вспышки. Подавитель на левой руке Гарри раскалывается на две части, соскальзывает с простыни и с громким лязгом падает на мраморный пол.