Магловские Игры. Арена.

— Дамы и господа! Разрешите церемонию открытия седьмых Магловских Игр считать открытой! Волна аплодисментов походит на девятый вал. На многочисленных рядах заняты все места, от лиц рябит в глазах. Огромная студия, несомненно, расширенная магией, чтобы вместить столько народу, уходит в бесконечность. Зрительный зал слегка подсвечен, теперь мы можем видеть, как волнуется море народа. Сцена располагается на возвышении, ярко высвечена софитами. У богато украшенного золотом занавеса строй изящных стульев. Их ровно пятнадцать, по одному на каждого участника. В центре сцены два кожаных белых дивана, расположенных под углом к зрителям. Между ними — стеклянный столик с кувшином и двумя бокалами для воды. В первых рядах сидят спонсоры. Оглядывая их, размышляю о методах, которыми люди договариваются со своей совестью, когда наживаются на чужой смерти. В их руках жизни пятнадцати человек, сидящих на сцене. Все эти люди богато одеты, их лица то и дело выхватывает камера, видно, что они привыкли к сытой жизни. Тейлор представляет наиболее влиятельных из них, даже задает несколько вопросов. Но спонсоры отшучиваются и секретов не раскрывают. Финальное интервью началось полчаса назад, но единственное, о чем я мечтаю — это сон. Этот бесконечный день никак не желает заканчиваться. На часах половина одиннадцатого вечера, Тейлор и Кларксон никак не закончат вступительную речь. На сцене в свете софитов становится так жарко, что я чувствую, как по щеке ползет капелька пота. Даниэль заскочил ко мне перед самым началом интервью, чтобы выдать свежий костюм. Я только успел перекинуться с ним парой слов. Он согласился передать весточку в Сопротивление о том, что Гарри письмо получил. Потом вломились гримеры, и разговора не вышло. Тейлор и Кларксон наперебой хвалят Верховного мага, спонсоров, высших, участники еле сидят на своих стульях. У Некоторых откровенно глаза слипаются, но масштаб мероприятия поражает. Финальное интервью транслируется по всей стране, а последующие Магловские Игры на много месяцев станут первым обсуждаемым событием. Приглашена уйма народа, здесь вся правящая верхушка государства, все влиятельные и состоятельные люди Британии. Интересно, они все действительно поддерживают Волан-де-Морта, или есть среди них хоть один порядочный человек? И вот, наконец, звучат громовые аплодисменты. Первым к ведущим идет Невилл. Похоже, самых любопытных участников решили оставить под конец. Разговор с Невиллом выдается каким-то проходным и бессмысленным, его спрашивают с фальшивым сочувствием о здоровье, интересуются, доволен ли он своей оценкой на Экзамене. Вопрос отдает ехидством, потому что, не считая меня, Долгопупс самый слабый игрок из всех. Но он держится подчеркнуто доброжелательно, улыбается в камеру, и в конце я понимаю, что это единственно верное решение: показаться всем дурачком, чтобы постепенно закралось сомнение — а не игра ли это? По примеру первых игр помню, как одна девушка все строила из себя идиотку с глазами на мокром месте, а на Арене оказалась изощреннейшей убийцей. После Невилла вызывают Полумну. Тейлор галантно помогает ей встать со стула и за руку ведет в центр сцены. Полумну уже начали называть «Принцесса Арены» из-за её пышных ажурных нарядов. Девушка выглядит на удивление свежей и отдохнувшей. В её светлые волосы вплетены живые цветы, в ногах раскинулся невесомый шлейф платья. Она положенные десять минут рассказывает, что, по её мнению, будет на Арене. Называет несколько странных слов, о смысле которых ведущие справляются весьма осторожно. Не хотят получить получасовую лекцию о морщеногих кизляках, как в первое интервью. После Полумны на сцену поднимается сначала Лиза, потом Анна. Обе держатся строго и несговорчиво. Отвечают на вопросы односложно, и зрители начинают откровенно скучать. Тейлор спрашивает их о союзах, и они резко обрывают его вопрос. — Нам не нужны никакие союзы. Мы сами по себе… Впрочем, скука не длится долго, потому что к ведущим на диван грациозно опускается Малфой. Свои длинные волосы он снова распустил и теперь со спины похож на барышню. Даниэль одел его в белоснежный приталенный костюм.В зале стоит визг и топот. Ведущие полные пять минут не могут успокоить аудиторию. Все это время Драко сидит, краснеет и скромно машет ладошкой. В конце концов, делано сердитый Тейлор просит его разобраться со своими поклонниками. Драко встает и в два счета добивается тишины, просто приложив палец к губам. — Невероятно! — восхищается Тейлор, когда Малфой вновь садится, — как думаешь, сколько у тебя спонсоров? — Не меньше сотни? — спрашивает Драко невинным тоном, и в зале опять начинается бардак. Блондин добродушно машет улюлюкающим, беснующимся зрителям. — Мистер Малфой, вы — единственный из волшебников, кто не поддерживает своих, — нейтрально говорит ведущий, когда в зале устанавливается тишина, — до нас дошли слухи, что вы приняли другую сторону. Это решение основано на том, что вы более не разделяете идеи Сопротивления? — Моё решение основано на желании победить, — ослепительно улыбается Драко, закидывая ногу на ногу, — привести меня к победе может только мистер Моррис. — Надо быть весьма смелым, чтобы вот так признаться в этом. — Нейтрально проговаривает Алан Тейлор. Малфой делает до абсурда жеманный жест рукой. — Ничего подобного, Алан, — щебечет он, — всем участникам прекрасно известно, что их ждет на Магловких Играх. Зрители сочувственно аплодируют. После небольшой паузы ведущий поудобнее устраивается на диване и задает следующий вопрос. — Скажите, мистер Малфой, нам стало известно, что вы в волшебных кругах, до недавнего времени, были не последним человеком. Ваш отец — Люциус Малфой, верно? Внимательно наблюдаю за лицом Драко, крупный план которого красуется на всех экранах. Его ослепительная улыбка приобретает чуть заметный оттенок презрения. — Вы ошибаетесь, мистер Тейлор, — ровно проговаривает он, — никого с таким именем я не знаю. — По нашим источникам это ваш отец, — продолжает нажимать ведущий, — он входит в число Высших, служащих Верховному Магу. А ведь, как вы знаете, Высшие выходят на Охоту на пятый день… В студии секунду висит тишина. Улыбка Малфоя постепенно выцветает. Он склоняет голову к плечу, лицо его приобретает скучающее выражение. — Сформулируйте свой вопрос, мистер Тейлор, — говорит он мягко. — Вы сможете убить вашего отца на арене, мистер Малфой, чтобы выжить, или подобный поступок для вас неприемлем? Маска ни на мгновение не пропадает с лица Драко, руки его тоже не дрожат, лежат расслабленные на подлокотнике. Он слегка улыбается и отвечает: — Да. По зрительскому залу проносится недоуменный шепоток, но отведенные на каждого участника десять минут заканчиваются, и Малфой грациозно встаёт. Тейлор выглядит недовольным, Кларксон рядом с ведущим режиссером за пределами сцены задумчиво прищуривается. Следующим вызывают Тома. Писатель не расстался со своим блокнотом даже здесь, или его стилист посчитал, что записная книжка — часть его образа. — Мистер Райдер, что вы планируете делать, если станете победителем Игр? Куда потратите выигранный приз? Том заправляет русые волосы за уши. На вид ему лет пятьдесят, на голове виднеется лысина. Он высокий, щуплый, богатая одежда хорошо подчеркивает его фигуру и оттеняет карие глаза. Он выглядит спокойным, но пальцы, которые крепко сжимают блокнот, совсем белые. — Планирую написать книгу от лица участника Магловских Игр, — голос у Тома неожиданно приятный, располагающий, — у меня уже есть наработки. — О! Это будет фантастический роман? — Тейлор улыбается во весь рот. — Нет. Это будет реальная история человека, оклеветанного и незаслуженно замученного. Я приподнимаю брови. Безумец или гений — и в правду две крайности одной и той же сущности. Дело не в том, что ни в одних Магловских Играх не было бунтарей. Среди участников-волшебников всегда попадался кто-то вроде Рональда Уизли, кто слал установленные порядки далеко и надолго. Игры основывались на одном из самых главных инстинктов человека — самосохранение. Ради того, чтобы выжить люди способны на многое. Но здесь и сейчас я наблюдаю какую-то особую демонстрацию человеческой воли. Не удивительно, что ведущие и распорядители волнуются. В установившейся тишине Том продолжает негромко: — Видите ли, мистер Тейлор, — единственное оружие, которым я владею в совершенстве — это слово, и никто не сможет его у меня отнять. Вы можете заткнуть уши и закрыть глаза, но вы никогда не убежите от правды. А правда в том, что Игры — это средство запугивания и ничто более. Мы все во власти безумца и кровавого тирана. Я понимаю, почему некоторые, как например мистер Малфой, принимают правила Игр — им просто хочется жить, мы не можем их винить за это желание. А мои причины на жизнь, увы, давно исчерпаны. Единственное, что я могу — это говорить и писать, чтобы последующие поколения прочитали в моих книгах правду между строк. Томас говорит что-то еще, отчего Тейлор напротив него бледнеет, словно увидев призрак, но его слова уже никому не слышны — микрофон отключили. Когда Том понимает, что его голос больше не отдается по всему залу эхом, он замолкает с улыбкой. Я поворачиваю голову вправо. Гарри сидит рядом, весь напряженный, как струна. Речь Тома взволновала его не на шутку. Он ловит мой взгляд, и я вижу в его глазах такую адскую смесь чувств, что меня самого захлёстывает эмоциями. Опускаю взгляд вниз, на ткань черных брюк, отливающую в свете софитов. С писателем можно попрощаться. Вряд ли он переживет первую ночь на Арене. Следующим выходит Моррис, и Тейлор просит его прокомментировать слова Томаса. — Я не знаю, что хотел показать своим высказываем мой коллега по Магловским Играм, — с улыбкой распинается Джонни, — но могу считать свое мнение авторитетным: я ведь на Играх не первый сезон, и мне, право, даже неловко здесь находиться. Я, можно сказать, ветеран Магловских Игр. Одно лишь могу сказать точно: все, что сейчас происходит должно было произойти давно. Порядок в стране должен быть установлен, так почему же не дать шанс на осознание своих ошибок?.. Прищуриваюсь. Интересно, Моррис правда верит в то, что говорит? Общий настрой финального интервью мне понятен. Волшебников снова выставят в неприглядном свете, маглов — обелят. Судя по оценке Поттера за экзамен, у него еще есть спонсоры. Если сейчас его станут спрашивать о нашем маршировании на Параде, или о взглядах на современную политику, их может не остаться вовсе. Кто в своем уме станет спонсировать человека, который выступает против Верховного Мага? Я выхожу к Алану Тейлору под щедрые аплодисменты. Краем глаза отмечаю, что публика смотрит на меня с интересом. — Мистер Снейп, у нас только два вопроса, — ослепительно улыбается мне ведущий. — Я вас слушаю. — Ноль? Приподнимаю брови и выдаю приятную улыбку, как меня учил Даниэль. — Распорядители не оценили мою уникальную способность стрелять противнику прямо в лоб. Ловлю на себе прямой и полный отвращения взгляд Кларксона из операторской рубки, расположенной на небольшом застекленном балконе над зрительным залом. Задумываюсь невольно, отчего этот человек так ненавидит нас, участников? В отличие от вечно сияющего Тейлора, он за все сезоны ни разу не улыбнулся и всем своим видом демонстрирует презрение. «Что ж, — хмыкаю про себя, — это хотя бы честно — не улыбаться фальшиво на камеру, когда у тебя руки по локоть в крови». — Интригующе, — благосклонно говорит мне Алан, — и второй вопрос. Только он довольно компрометирующий. — Мистер Тейлор, мне осталось жить, несколько дней, — ровно проговариваю я, — вряд ли меня можно чем-нибудь скомпрометировать. — Отчего такие упаднические прогнозы? — Это не прогнозы, это простая логика. Победитель может быть только один. Студия с интересом прислушивается. — Вы не намерены выиграть? — искренне удивляется Тейлор, — тогда, может быть, вы хотите сделать победителем кого-то другого? Я спокойно киваю. По зрительному залу проносится чуть слышный потрясенный вздох. — Дамы и господа, такое впервые на Магловских Играх, — шокировано произносит ведущий. — И кого же? Разрешите предположить: мистера Поттера? Я выдерживаю паузу. Студия замирает. — Почему вы так решили? — Собственно, это и был наш второй вопрос. — Тейлор слегка ерзает на стуле, щеки его розовеют, я мысленно аплодирую его актерскому мастерству. — С первого интервью вы буквально заворожили нас, мистер Таинственность! И вопрос, который взволновал ваших поклонников в первую очередь: Кто в вашем сердце? Есть ли особенный человек? Чуть приподнимаю уголки губ. На экране вижу Гарри в ряду участников. Он слегка выпрямляется. — Вам же известен ответ на этот вопрос, мистер Тейлор, — отвечаю я мягко, — мы не скрываемся и не делаем из наших отношений тайну. — Но это неизвестно нашим зрителям. — Мурлычет заговорщицки Алан. Тогда я поднимаюсь с дивана одним тягучим элегантным движением, подхожу к креслу Гарри, которого теперь показывают крупным планом, опираюсь обеими руками о подлокотники его стула, наклоняюсь и целую его прямо в губы. На глазах тысяч и тысяч зрителей по всей стране. Аудитория за моей спиной сначала потрясенно ахает, затем разражается восторженными овациями. Я целую Поттера полную минуту. Он не возражает, и когда нам обоим становится нечем дышать, отстраняюсь. — Какой мощный эффект, — улыбается Гарри. — На это и был расчет, — тихо отзываюсь я. Цепляю на пути назад взгляд Малфоя. Он едва заметно ухмыляется. Наш поцелуй произвел фурор. Студия не умолкает, шумит еще долгое время, и Тейлору не удается меня больше ни о чем спросить. На диван выходит Гарри. Его захлестывает волной оваций, которую я всколыхнул, и некоторое время Тейлор задает ему каверзные вопросы. Гарри с легкостью отшучивается. — Вы по-прежнему поддерживаете идеи Сопротивления, мистер Поттер, — спрашивает ведущий, когда тема наших любовных отношений исчерпана. Гарри чуть улыбается. Я восхищаюсь тому, как он держится с людьми, пришедшими поставить на его смерть круглую сумму, словно со старыми друзьями. — Какого цвета, по-вашему, этот диван, мистер Тейлор? — будничным тоном спрашивает он. — Что, простите? — Диван, какого он цвета? — Белый, — недоуменно отвечает Алан. — Так вот. Как для вас очевидно, что этот диван белый, так для меня — что идеология Сопротивления единственно верная для нашей страны. Зрители недоуменно перешептываются, Гарри сидит как ни в чем ни бывало. — Объявляя такие вещи, вы серьезно рискуете, мистер Поттер, — осторожно произносит ведущий. Гарри упрямо приподнимает подбородок. Этот жест я помню у него еще со школы. — Серьезно, Алан? — усмехается он и изящно приподнимает бровь. Такой жест мне тоже знаком — он мой. — Посмотрите на меня, я уже здесь, что со мной еще можно сделать? — Это не предел, — Тейлор прищуривается, закидывая ногу на ногу, — впереди вас ждут испытания на Арене. А она в этом году… особенная. — Охотно верю. — Отзывается Гарри, нимало не смутившись, — у нас с Волан-де-Мортом давние счеты, так что для меня он, я уверен, постарался. В тот момент, когда Поттер произносит имя Темного Лорда, в зрительном зале происходит какая-то тихая безмолвная возня. Атмосфера накаляется на глазах. Из операторской рубки на сцену внимательно смотрит Джереми Кларксон, и все распорядители, доселе переговаривавшиеся друг с другом, замерли и обратили свой взор в студию. Алан Тейлор делает паузу, на его лице появляется неопределенно восторженно выражение. — Это новость для нас для всех, мистер Поттер, поведайте же нам, что вас связывает с Верховным Магом? Гарри секунду задумчиво смотрит на него, а меня посещает нехорошее предчувствие. Не скажет ли он чего-то, что заставит Пожирателей убить его этой ночью прямо в кровати? — Хорошо, слушайте. Ваш Верховный Повелитель двадцать четыре года назад испугался младенца и вознамерился его убить. Тем младенцем был я. Все дело было в пророчестве, которому он слепо поверил. Но у него не вышло. После этого он пытался меня убить еще несколько раз — в одиннадцать, двенадцать, четырнадцать, пятнадцать и семнадцать лет. Но у него… — он делает паузу, в которой с лица Тейлора сползают все краски, потому что Гарри улыбается — с превосходством и мрачной, демонической удовлетворенностью, — … не вышло. У верховного Мага, опытом в восемьдесят лет… — Хорошо, мистер Поттер, мы поняли… — …не вышло убить подростка! Как по-вашему, достопочтенная публика, сложно убить ребенка? — …мистер Поттер!.. Гарри повышает голос, начисто перебивая лепет Тейлора. — Всё, что вы имеете сейчас — не результат революционной борьбы за идею. Все, что вы терпите — убийства, терроризм, нищета — это не ради какой-то высокой цели. Объединение волшебников и маглов! — презрительно бросает Гарри, — чушь, которой вы поверили из страха. А дело только в том, что Волан-де-Морт не смог убить меня! Лицо у Тейлора смертельно бледное. Он прижимает палец к уху, в котором торчит микрофон и морщится — должно быть, в него кто-то орет. Я бросаю взгляд на Джонни, Риту, Элиота, Лео и Адисона. Они стараются выглядеть бесстрастными, но у них плохо получается. Я предупреждал, нас нельзя сбрасывать со счетов. Интервью летит ко всем чертям и именно в этот момент, как по заказу, точно после речи Гарри, все экраны в студии и телевизоров всей страны начинают рябить. А потом на них появляется изображение молнии. — На связи Сопротивление! — в звонком взволнованном мальчишеском голосе я узнаю Тедди. Семилетнего Тедди Люпина! — Слушайте, свободные люди Британии! Волшебники и те, кто рожден без магии, маглы, наши братья! Сейчас мы все едины и должны объединиться в союз против Верховного правительства и Высших! Если вы хотите быть свободными, если хотите сбросить оковы со своих детей, присоединяйтесь к Сопротивлению! Поддерживайте Гарри Поттера и всех волшебников на Арене! Самое смешное, что Сопротивление каким-то образом влезло в прямой эфир и вещает по резервному каналу. В операторской рубке полная неразбериха. Все мечутся, в тщетной попытке прекратить трансляцию. Со столов летят документы, бумаги. Джереми Кларксон, судя по артикуляции, орет на распорядителей матом. Сообщение Тедди звучит еще два раза и замолкает. В зрительном зале тоже творится черт знает что. Большинство, конечно, сидят с перепуганными лицами. Но встречаются и те кто хмурится и обдумывают положение вещей. Это радует. В конце концов Алан Тейлор выдирает из уха микрофон, вскакивает с дивана и подает отчаянный знак операторам. Свет в студии гаснет. Интервью заканчивается на самой интересной ноте. В темноте народ жужжит, как потревоженный улей, а нас со сцены теснит охрана. — По своим комнатам! В коридор не выходить! — слышится со всех сторон. У Гарри такой вид, будто он собрался спорить, я качаю головой — нельзя выказывать неповиновение напрямую. Можно на весь следующий день загреметь в карцер. Ночью мне приходит мысль, что за эту ночь может произойти многое. Я боюсь, что нас вовсе не выпустят из комнат до самых Игр, но на следующее утро выхожу беспрепятственно. Гарри уже в столовой, тихо беседует с Полумной. Я подхожу ближе, обнимаю его поперек груди одной рукой, он запрокидывает голову и улыбается. — Привет. Короткое простое слово рождает в моей груди странное мимолетное чувство сладостного обладания. Я чувствую себя выше и сильнее, а потом понимаю, что меня этой силой наполняет он. Гарри. Полумна наблюдает за нами со странным выражением лица. Я вижу, как её глаза стремительно наполняются слезами. — Полумна, — Гарри прикасается к её плечу, но она сбрасывает его руку. — Всё будет хорошо, ну что ты… Девушка бросает на меня затравленный взгляд и убегает. Гарри расстроено смотрит ей вслед. — Завтра после гонга нам нужно отвоевать место у Рога Изобилия. — Тихо говорит Гарри. Я качаю головой. — Нет. Джонни и его союз опытнее, это может плохо кончиться. Нам нужно держаться вместе и уйти от них как можно дальше на четыре дня, пока не начнется Охота. Мы должны дать шанс Сопротивлению. Гарри долго молчит, оглядывая Рона и Джорджа, тихо беседующих в углу за столиком, Невилла, длинноволосого Драко за столом Морриса. Сегодня они притихли. Поняли, что все не так просто. Неожиданно Поттер разворачивается ко мне лицом. — Северус, у меня к тебе просьба. — Какая? — Проведем этот день вместе? Я наклоняю голову к плечу, он спокойно ждет моего ответа. — Последний день полагается проводить со своими командами тренировки на индивидуальных занятиях, — говорю задумчиво, — но, думаю, что можно послать всех к черту. В здании тренировочного центра есть сад под открытым небом. Располагается он на крыше. Огромная территория, усаженная различными раскидистыми деревьями, между которыми вьются тропинки, выложенные разноцветной плиткой. Среди растений попадаются декоративные фонтаны и широкие скамейки. Тропинки перекрывают арки с вьющимися цветущими лианами. Сад этот цветет пышным цветом, нависает зелеными ветвями. Гарри ведет меня в конец сада, к самому краю крыши. Там в неглубоком пруду плавают золотые рыбки меж колышущихся водорослей, а возле пруда стоит высокий шатер. — Я нашел это место, когда бродил по центру в первый день, — рассказывает Гарри. — Поднимался сюда раньше. Не знал, что здесь есть шатер. Заглядываю внутрь. Пол устлан толстым бордовым ковром, повсюду разбросаны подушки. На низком столике ажурный поднос, а на нем фрукты, ароматные булочки, сладости и два кувшина с вином. — Входи, — мягко говорит Гарри. Пряча улыбку, захожу. Полы тяжелой ткани смыкаются, и в шатре царит приятный полумрак, расцвеченный отсветами утреннего солнца. — У нас свидание, Поттер? — осведомляюсь я не без ехидства, опускаясь на подушки. Гарри садится рядом. — У меня было мало возможностей поухаживать за тобой, — деловито отвечает он. — За мной раньше не ухаживали, — сообщаю я. — Мы это исправим, — я тянусь за кувшином, но Гарри перехватывает мою руку. — Это вишневое, а то — виноградное. На его лице спокойная улыбка, невольно я засматриваюсь на неё, и чувство нереальности происходящего, какого-то иррационального домашнего уюта возвращается. — Какого ты хочешь? Я указываю на виноградное и откидываюсь на подушки. Гарри подает мне бокал, я беру, но пить не тороплюсь. Смотрю, как он наливает вина себе, делает маленький глоток, мягко подхватывает вазу с фруктами и двигается ко мне. Его черные волосы с серебряными седыми нитями падают на плечи. Худые жилистые руки, смуглая бархатная кожа, точеные скулы, крепкая фигура, обхваченная светлой свободной рубашкой. Он внимательно наблюдает, как я его разглядываю, из-под челки на меня, не отрываясь, смотрят зеленые глаза. Потом Гарри подцепляет пальцами круглый кусочек ананаса и подносит к моим губам. Не отводя от него взгляда, кусаю сладкий фрукт. Не припомню, чтобы кто-то устраивал для меня такие свидания в прошлой жизни. Прожевываю ананас и подношу бокал к его бокалу. — За победу, мистер Поттер. — За победу, мистер Снейп. Бокалы звенят хрустально, переливчато, тихонько. Гарри смотрит мне прямо в глаза. Возможно завтра мы умрем… Его взгляд такой… правильный. Я внезапно осознаю, что смотрит так на меня только он, и что другим так не позволено. — О чем ты думаешь? — спрашивает он тихо. Гарри отставляет блюдо с фруктами и устраивается рядом со мной в подушках. Не могу ответить на этот простой вопрос. Долго молчу, потом допиваю свой бокал одним махом. С непривычки в голове становится легко, мысли путаются, но это состояние быстро проходит. Я еще трезв. — Обо всем сразу, — наконец отвечаю я, — о том, как тебя уберечь, как всем нам спастись в ближайшую неделю, и возможно ли это вообще… Гарри слегка улыбается, потом качает головой. Его рука мягко ложится в мою ладонь. Она теплая и бархатная. — Мне следовало бы догадаться, какой ты, еще тогда, на третьем курсе. Когда ты закрыл нас собой от оборотня-Люпина. Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить этот эпизод. — Ты слегка пьян и склонен меня идеализировать. Если бы не Подавитель на его руке, я бы подумал, что нахожусь под чарами. Взгляд Гарри настолько манящий, что мне приходится призвать на помощь всю выдержку, чтобы не уложить его на обе лопатки в подушки. Но пока мне хочется насладиться этим утром. Мы все успеем. — Северус, я тебе сейчас кое-что скажу, только ты выслушай меня до конца, и глаза не закатывай… Да, вот именно так не делай. — Гарри, после того, как ты признался мне, что считаешь меня почти отцом, меня вряд ли что-то сможет удивить. — Я не считаю тебя отцом, я сказал, что ты был единственно верной мужской фигурой в моём детстве. Это разные вещи. Недоверчиво хмыкаю. — Я тебя слушаю. И над головой у меня нимб. — Где? — осведомляется Гарри, — рога, должно быть, закрывают. Мы смеемся, и он привычно ложится в мои объятия. — Говори, — произношу я, касаясь губами его волос, — я слушаю. Он некоторое время теребит пуговицу на моей рубашке, подбирает слова, но потом тихо проговаривает: — Я хотел бы провести вот так всю жизнь, — Гарри поднимает ко мне лицо, и наши взгляды встречаются. — С тобой. Где-нибудь в пригороде Лондона, в тихой деревеньке. В доме, сплошь заросшем плющом, с трубой от большого камина, крыльцом, лабораторией для твоих зелий и маленьким садом. Я бы посадил там яблони, и они каждый год давали бы плоды. Соседские мальчишки воровали бы у нас яблоки, ты бы их гонял, а я… я был бы очень счастлив там. Рядом с тобой. Зимой мы бы уютно читали возле камина книги вечерами, а летом ходили бы на речку… Перед глазами проносится яркое видение знойного полудня, плеск воды под высоким берегом и детский смех, донёсшийся сквозь десятилетия. Воспоминание бьет так больно, что я задерживаю дыхание, а потом качаю головой. — Скорее было бы так, Гарри: Первые полгода все было бы прекрасно. И яблоки, и камин и дети и река, а потом ты бы стал обижаться на меня, что я мало провожу с тобой времени, уделяю мало внимания, придираюсь по мелочам. Сижу, закрывшись в лаборатории… У меня скверный характер, Гарри, я привык быть один. Ты очень быстро бы замерз рядом со мной, ожесточился, а потом возненавидел бы меня за то, каким я тебя сделал. И тогда ты бы остался рядом со мной из-за упрямства, или чувства долга. А я, помня, каким ты был горячим и живым, ненавидел бы себя. И тебя заодно. Произношу все это спокойно, как случившийся факт. Гарри напрягается в моих руках, поднимает голову с моей груди, и я уже готов к тому, что меня оттолкнут, но он только осторожно выбирается из моих объятий и садится рядом. Он молчит, разглядывая меня печальным взглядом. Я не против, скольжу взором по нему в ответ и горько улыбаюсь. Он тянется ко мне, нежно касается щек кончиками пальцев. — Кто тебя так обидел, Северус… Я отклоняюсь назад. — Ты не понимаешь, Гарри. Всё, что я могу тебе дать — это хороший секс. Я умею только это. У меня было много женщин и мужчин, но никто из них ни разу не задерживался в моём доме дольше ночи. Я не могу быть нормальным мужем или партнером. Бывает так, что люди на это просто не способны… У меня внезапно кончаются слова. Голос прерывается и в горле встает горький ком. Гарри целует меня в губы, порывисто и жарко. Потом прислоняется лбом к моему лбу, так что его глаза заполняют все пространство вокруг. Я теряюсь в зелени его глаз. В груди у меня будто раскрывается кровоточащая болезненная рана. Голос звучит едва слышно, и каждое слово падает прямо в душу: — Я бы хотел, чтобы у нас было больше времени. Я сожалею, что из всех дней, отпущенных нам вселенной, остался только этот. В других условиях я бы долго добивался твоего внимания, красиво бы ухаживал за тобой. Я это умею, знаешь ли! Ты бы не смог устоять. — Дарил бы мне цветы? — улыбаюсь я. — Скорее, какие-нибудь мерзкие редкие ингредиенты для зелий, — усмехается он в ответ. - Но у нас есть только этот день. И нет времени доказывать тебе, что все можно изменить. Я хочу сказать тебе: никто никогда не полюбит тебя сильнее, не станет мириться или бороться с твоими недостатками, принимать тебя таким, какой ты есть. Я скажу тебе еще кое-что, — Гарри целует меня еще раз, и я понимаю, что задыхаюсь, мне не хватает воздуха, он забрал его у меня своими словами. - С того самого момента, как я нашел твои письма, я больше не чувствовал себя одиноким. Странно, правда? Твоя давняя любовь к моей матери привязала меня к тебе, заставила задуматься, изменила все. Ведь по сути, самое главное, что есть в человеческой жизни — это чувства. Мне жарко и тошно в его руках. Он меня душит и одновременно спасает. Мне хочется вырваться от него, раствориться в нем. Рана в моей груди болит нестерпимо, и что самое страшное — у Гарри абсолютно знающий, проницательный взгляд. Мне не удается справиться с собой и закрыться. Я не хочу чувствовать себя уязвимым рядом с ним. Он покрывает моё лицо поцелуями, спускается в расстегнутый ворот рубашки. Он целует меня так, будто не может остановиться, будто от этого зависит его жизнь. — Я тебя не люблю, — жарко шепчет Гарри, — то, что я к тебе чувствую намного глубже, сильнее. Это бесцветное слово не может выразить всего… И мне нельзя больше откладывать это признание. Я хочу, чтобы ты знал. Сотни слов вертятся у меня в голове. Желание ответить на это пылкое признание такое сильное, что у меня темнеет в глазах. Мне хочется сказать ему… как-то выразить… но на устах словно стоит блок. Я не могу вымолвить ни слова. Без слов тяну Гарри на себя, опрокидываясь на спину, укладываю его меж своих бедер. Гарри ложится, опираясь обеими руками у меня над головой. Его волосы занавешивают мир. Наша поза откровенно интимна, и я чувствую доказательство его возбуждения через ткань брюк. Он нежно гладит мои щеки пальцами, наклоняется, целует меня долгим пронзительным поцелуем. Я по-прежнему не могу ничего сказать, но, похоже, в моих глазах Гарри находит все ответы. Его лицо смягчается, а взгляд теплеет. — Чего ты хочешь? Вопрос пускает стайку мурашек вдоль позвоночника. Меня обдает его дыханием. Дикое сметающее все мысли и ощущения возбуждение разрастается внутри меня. Оно внезапное и стремительное. Меня бросает в дрожь и озноб одновременно. Одним резким движением притягиваю его к себе еще ближе, почти кусаю в губы. Гарри поддается, принимает мою атаку. Как мы оба избавляемся от одежды, никто не замечает. Что-то с грохотом падает со стола — это тоже остается без внимания. Обнаженную кожу холодит шелк подушек. Гарри румяный, сильный, до одури красивый нависает надо мной, и я чувствую, как дрожат мои пальцы, добела впившиеся в его плечи. — Ты спрашивал, чего я хочу, — прерывающимся от возбуждения голосом шепчу я. Он поднимает на меня темные глаза. — Я хочу позволить тебе всё, чего бы ты пожелал сделать со мной. На мгновение Гарри замирает. На его лице отражается удивление напополам с шоком, но потом он быстро берет себя в руки и ловит мои слова поцелуями. Подцепляет зубами мочку уха, нежно целует в шею. Позволяю ему изучить моё тело в подробностях до каждой царапинки или шрама. Гарри выцеловывает одному только ему ведомые узоры на груди и животе, спускается ниже, ласкает кожу с внутренней стороны бедра, но игнорирует стоящий колом член. — Поттер, черт тебя дери! — вырывается у меня беспомощное. — Что? — невинно спрашивает он. — Сделай уже что-нибудь! Проклятый мальчишка усмехается. — Нет уж, профессор Снейп, лежите и наслаждайтесь. Вы дали мне карт-бланш и не имеете права командовать! — Величайшая ошибка в моей жизни! — фыркаю я. Гарри поворачивает меня на живот, разминает плечи, оглаживает поясницу и ягодицы, рисует влажную дорожку вдоль позвоночника языком. Он совершает простые действия, но кожа в местах прикосновений горит огнем, от ощущения его дыхания по телу бежит неконтролируемая дрожь. Когда он начинает разминать пальцами колечко ануса, у меня вырывается судорожный вздох. Гарри наклоняется ко мне, мазнув волосами по спине. — Слушай меня, Северус, — шепчет он мне на ухо, и его палец плавно проскальзывает внутрь, — ты — красивый, харизматичный, привлекательный мужчина. Ты самоотверженно смел, ты умен, ты отважен. — Пальца становится два, и я призываю всю упомянутую отвагу, чтобы не застонать, — слушай меня, Северус, ты достоин того, чтобы не быть одиноким, ты достоин быть любимым и счастливым. Ты слышишь? Не знаю, почему чушь, которую он говорит, так на меня действует. Я готов взорваться от наполняющей меня нежности, возбуждения и огромного, нестерпимо болезненного чувства. Оно мешает дышать и думать. Гарри добавляет третий палец. Вся выдержка летит ко всем чертям. Я прогибаюсь в пояснице, прося больше ласки, с губ слетает сладостный стон. Он ловит его губами и шепчет: — И ты будешь счастливым. Я покажу тебе, как это. Ты не умрешь на Арене ни завтра, ни через неделю. Я тебе не позволю. Я сделаю тебя самым любимым человеком по эту сторону света. Поток его слов, ощущений, собственных эмоций захлестывает меня, словно огромная волна. Гарри обхватывает ладонью мой член, вырывая резкий вскрик. — Всё это чушь, что ты можешь быть только один. Ты еще ни разу не пробовал! Остается доля секунды до ослепительного оргазма. Всё тело напрягается, до боли в шее запрокидывается голова, перед глазами пляшут цветные блики, но в последний момент он полностью прекращает ласки. Слегка дезориентированный, почти задохнувшийся я поворачиваю голову, чтобы проклясть мальчишку. И плевать, что на мне чертовы Подавители! Гарри смотрит на меня внимательным взглядом. — Северус, — зовет он хриплым голосом, — отдашься мне? Я моргаю. Простой вопрос ставит меня в тупик. Мне хочется ему напомнить, что это уже было между нами, но тогда Гарри спасал мне жизнь и, конечно, не спрашивал дозволения. Оглядываю его раскрасневшееся лицо, напряженные руки. Его бьет едва заметная дрожь, член стоит, умоляя о прикосновении, но он терпеливо ждет ответа. — Да, — выдыхаю я. Он тщательно контролирует свое лицо, но я все равно вижу облегчение. Он входит плавно, медленно, слегка болезненно.Стараюсь дышать ровно, одно осознание того, что он во мне заводит до искр из глаз. Гарри раскачивается, запрокидывает голову, я не отрываю от него взгляда. Пробивающийся сквозь цветную ткань шатра свет полуденного солнца отбрасывает на его плечи разноцветные блики. С каждым толчком, мне кажется, что я взлетаю куда-то в необъятное небо. Сквозь бешеное возбуждение я ощущаю разрывающую нежность и смыкаю веки, чтобы остановить рвущиеся слезы. Я хочу запечатлеть этот момент в своей памяти навсегда. Я знаю, что буду вспоминать его после… Гарри держится до тех пор, пока меня не пробивает мощным оргазмом. Он весь подбирается, вытягивается, коротко стонет и замирает. В этот момент из божественной неги меня вырывает оглушительный хлопок, и потом по глазам бьет белая вспышка. Подавитель на руке нагревается ровно на одну секунду и сразу остывает. Гарри рвано выдыхает и падает сверху. Я принимаю его в свои объятия, прижимаю к себе, целую в мокрый лоб и седые волосы у виска. В полной тишине слышны только звуки города, долетающие снаружи и наше успокаивающееся дыхание. — Я люблю тебя, Северус, — тихо произносит Гарри. У меня нет слов, чтобы ему ответить, есть только желание. Я набираю воздуха в грудь, чтобы сказать хоть что-то, но он легонько прикасается к моим губам пальцами. — Видимо, не все сразу, — улыбается. — Что с Подавителем? Гарри поднимает руку с металлическим браслетом. На нем красуется трещина. Мои абсолютно целы. — Может, повторим? И разнесем эту контору к Мерлиновой бабушке? — хитро спрашивает Гарри. — Дай мне пару минут, — отзываюсь я с усмешкой. Мы проводим в шатре весь день. Гарри приносит еще еды, нас никто не беспокоит. Мы валяемся в подушках, разговариваем, занимаемся любовью, целуемся. Об Играх не вспоминаем. Несколько раз я слышу, как к шатру кто-то подходит, но внутрь так никто и не заглядывает. Мы встречаем дивный охристый закат, стоя на краю крыши. Гарри обнимает меня сзади за талию, прислоняется всем телом к моей спине, прижимается щекой к плечу. Мы долго молчим. Когда солнце собирает все расплесканные по небу лучи и скрывается за горизонтом, я поворачиваюсь к нему лицом. — Гарри, я хочу чтобы на арене ты ни в коем случае не отходил от меня. Если придется бежать и бросить кого-то из своих ради спасения своей жизни, ты сделаешь это, ты меня понял? Он некоторое время задумчиво смотрит на меня, потом говорит: — Я понимаю, что ты волнуешься только обо мне, но все они — Рон, Джордж, Полумна, Невилл, Драко — моя семья. Я не брошу их ни при каких обстоятельствах. Солнце скрывается, оставив бледно-оранжевую полоску света, и на небе появляется звездная россыпь. Я бессильно качаю головой, прижимаю его к себе, ероша мягкие волосы. Что ж, я попытался. Поздним вечером в мою комнату приходит Даниэль. Он приносит два эластичных комбинезона и две длинные хлопковые туники, один комплект протягивает Гарри. — Держи. Одежда для Арены. Пьетро передал. Он отчаялся застать тебя вечером в твоей комнате. Где вы были весь день? — Спасибо, Даниэль, — Гарри игнорирует последний вопрос. — Мы подадим вам знак. Внимательно следите за посылками от спонсоров. В Сопротивлении заканчивают последние приготовления. — Как Тедди? — спрашивает Гарри. — С ним все хорошо. Малец смел. Весь в крестного отца. Печальная улыбка касается губ Гарри. Я дожидаюсь, пока он уйдет в душ, и обращаюсь к стилисту. — Дан, мне нужен яд. Мгновенный. Один флакон. Сегодня ночью или завтра. Даниэль задумчиво смотрит на меня, потом кивает. — Завтра утром мы будем провожать вас на Игры. Я найду возможность передать. Но вы уверены, что это необходимо? — Я не могу допустить, чтобы Гарри попал в руки Высших. У него на Арене главная роль и самая незавидная участь. Лицо Даниэля тревожно. Он прячет руки в карманах широких брюк. — Хорошо. Я добуду. В комбинезоне есть потайной карман. Спрячете туда. — Спасибо. — Не волнуйтесь, Северус, продержитесь четыре дня. У нас есть план. Киваю, желаю ему доброй ночи. — Все в порядке? — спрашивает Гарри. Мокрый, с взъерошенными волосами в одном полотенце он подходит ко мне. Я обнимаю его за плечи. Завтра Игры. — Всё хорошо.