Любовь и Гром

Вера в чудо – глупость, пошлость и безделица, Злая кровь стучится в ноющий висок… Вертолётного винта шальная мельница Перемалывает ветер и песок. Пять минут от старта с наглостью украдено, Только резвый пыл свой спешно остуди, Хоть надежда – фантастическая гадина - Шерстяным клубком свернулась на груди. Ну, зачем с преувеличенным вниманием Ты глаза таращишь даром, идиот, Раз удушьем накрывает понимание: «Не успеет. Не захочет. Не придёт»? Пять минут – секунд проворных триста капелек - Исчезают, испаряются в момент. И реальность вырезает острым скальпелем Всех бессмысленных мечтаний рудимент. Ваша группа отбывает на задание, Ты с иллюзией простился насовсем… Внедорожник с двухминутным опозданием Мчится вслед по пыльной взлётной полосе… Автор: Два кофе с корицей

- Том, надо лететь! - напомнил Дерек и осторожно коснулся его плеча. Чтобы тут же отдернуть руку. Он всегда прикасался именно так — тронет слегка лишь, словно боится обжечься, и тут же глаза спрячет, будто бы тоже чего-то опасается. Дерек Стивенс, назначенный координатором новой операции, обжегся о него, Тома, в тот самый момент, когда командование представило их друг другу. Хиддлстон такие моменты на раз считывал. И гореть бы бедняге Дереку самым синим пламенем, если бы Томас только позволил ему прикоснуться к себе так, как тому хочется. Иногда до безумия хотелось. Хотя бы для того только, чтобы почувствовать себя кому-то нужным. Чтобы обняли крепкие нежные руки, а теплые губы прижались бы к виску, нашептывая всякую ласковую муть. И самому в ответ погладить подушечками пальцев по мальчишески коротко-стриженный затылок, поймать губами губы, шепча в ответ такую же сопливо-розовую ерунду. Только вот беда — Тому нужны были одни, вполне конкретные руки, и одни же, совершенно определенные губы. Все это — губы, руки и даже затылок, который он так любил гладить после того как… После того, как они, умаявшись любовью, лежали, лениво ласкаясь — такое бывало редко, ох как редко! Обычно их секс был чем-то вроде соревнования «кто дольше удержится и не сломает стол в штабной палатке». Но иногда… Том ценил эти тихие моменты, когда после крышесносного траха они с Крис… - с Тайлером, задери его австралийскую бабушку! С Тайлером! - сцепившись в объятиях, склеившись, едва не вплавившись друг в друга, валялись, дурачась, ловили губами дыхание друг друга, надышаться друг другом не могли. Вдох… Выдох… Так говорил Том, целуя краешек полных губ Тая. Выдох… Вдох… Тай возвращал ему поцелуй, а дальше… Дальше — куда вывезет. Иногда они засыпали, так и не разомкнув объятий, а иногда любили друг… Стоп! Иногда они занимались сексом, какая к черту любовь! - так вот иногда они занимались сексом до самого рассвета, и наутро, затраханные, с осоловевшими глазами и искусанными в бесконечных поцелуях губами выходили на построение, одним только своим помятым видом выбешивая братцев Руссо и вызывая зависть у сослуживцев. Все это было не с Дереком. И как бы Тому не хотелось согреться, спрятаться от одиночества, Дерек Стивенс был не тем человеком, которому бы Томас позволил прикоснуться к себе чуть ласковее, чем того требовали приличия. Разве что Громову это дозволялось — не приласкать: где Гром, а где ласки! - а, например, хлопнуть от всей его щедрой русской души по спине. Или треснуть по макушке — это уж как повезет. Черт побери, Томас ни разу в жизни не страдал от того, что был один, даже тогда, когда еще в его жизни не было этого белобрысого родственника кенгуру — даже тогда он не чувствовал, не догадывался, что это за зверь такой — одиночество. Последние же три года Хиддлстон буквально изнывал от одиночества. И кто бы мог подумать из-за кого? Из за этой горы мышц с одной извилиной в лобастой башке. Из-за его лазурно-голубых, ярких, как далекое небо Австралии, глаз… Из-за его улыбки — скупой, а потому какой-то по-особенному ласковой. Из-за его мягких теплых губ, которые, стоило им прикоснуться к губам Тома, могли снять любую боль, прогнать любую обиду. Из-за его низкого голоса, от звуков которого у Тома внутри что-то сладко обрывалось, как будто те самые бабочки, о которых он вычитал в какой-то дурацкой книжке, начинали хлопать крыльями. И от крыльев этих было щекотно и щемяще-приятно. Все это был — Кри… Тайлер Рейк, опять поправил себя Том и бросил еще один — который уже за последние минут пятнадцать? - взгляд на часы. Стивенс был прав — они давным-давно должны были быть в полете, и только слабая — глупая, как в детстве, - надежда шептала: подожди еще немного. Еще минуточку. Он не придет — говорил практичный рассудок. Он не придет, зачем бы ему? Ты вытащил его задницу из заварушки, а он в благодарность может подарить тебе одну из своих паршивых куриц да сказать это скупое «спасибо». На кой черт тебе его «спасибо»? Про куриц смешно и говорить. Тебе не нужна его благодарность. Тебе нужен он сам, целиком и полностью. Тебе нужно, чтобы прямо сейчас, вот сию секунду, из-за угла воооон того ангара, что разместился прямо на краю летного поля военного аэродрома в Кабуле, появился тяжелый Хамви, пронесся по полю, словно за ним черти гонятся — Тай всегда так водил — затормозил бы резко, и чтобы Рейк вылез из салона, кряхтя и чертыхаясь, потому что лямки на рюкзаке неудобные, слезают с плеча, а разгрузка… разгрузка могла бы быть чуть поновее, но где ж ее тут возьмешь? И чтобы он молча кивнул Тому и всем присутствующим, включая Дерека, и поднялся бы в Чинук*, даже не глядя, следует ли за ним Хиддлстон. «Хочешь — перехочешь!» - бывало, говаривал Гром, когда, к примеру, Томасу приспичило пострелять из его новенького АК-74. Или когда у них с Рейком заканчивалась инжировая наливка. Так и сейчас: Хочешь? Перехочешь! Кри… Тайлер не примчит по твоему хотению. Чинук уйдет без него. Вон уже Дерек начинает нервничать и орет, перекрикивая звук вращающихся лопастей, что надвигается Самум**, и что если они не взлетят через пять минут, то можно вообще отложить полет. Отложить полет — значит подвести всю группу. Том, каким бы раздолбаем не считал его Тайлер, подвести своих не мог. Не имел права. - Пять минут! - проорал он в ответ Стивенсу и попилил себя ребром ладони по горлу. Мне, мол, позарез эти пять минут нужны. На летном поле курить было строжайше запрещено, а Хиддлстон сейчас готов был черту душу продать за одну только сигарету. Простую, самую обычную, без капельки гашиша даже. Он вообще стал паинькой в последнее время, уменьшив потребление дури до размеров смехотворных весьма. Даже самому себе стал противен — вот какой он был паинькой. Но курить было нельзя, и Том маялся, прикусывая губу, как будто этот жест мог заменить ему хорошую затяжку.

***

Он решил завязать с дурью, когда эта безродная австралийская псина свалила, бросив Тома, раненого, валяться на вшивой больничной койке после того, как гребаные арабы держали его в плену. Хотя поначалу все было как раз наоборот — он пытался обкуриться до беспамятства — чтобы было не так больно от полученных в плену побоев и чтобы не было еще больнее от того, что этот дуболом просто ушел. Просто плюнул, растер и забыл. Просто оставил его, Тома, зализывать раны и вспоминать. Обкуриться не позволил Громов. Завалился в палату, отнял дурь, накостылял по шее, припечатал pidarasom, велел не строить из себя истеричку и намекнул, что не далее как вчера он выследил шайку духов, пытающих заныкать в дальнем ущелье что-то, подозрительно похожее на РПГ. И предложил эту самую нычку экспроприировать в свою пользу. - Нахрена мне РПГ? - безразлично пожал плечами Том, пытаясь отмазаться от сомнительной затеи. - Ты что, eblan? Кто ж отказывается от халявного РПГ? - не терпящим возражения тоном заявил Громов. Хиддлстон не возражал, в общем-то. РПГ так РПГ. Они добыли его через две недели, как только Том смог ходить, не припадая на больную ногу — трещина, полученная от побоев чертовых душманов, зажила быстро. Только вот трещина — да что там трещина, расщелина, Марианская впадина просто! - которая рассекла сердце Хиддлстона, когда он услышал, что Тай покинул часть, срастаться не желала. Через полгода он научился жить, не обращая внимания на то, что теперь у него в сердце Марианская впадина. Подумаешь? Том не хандрил больше, не нарывался, не пытался поймать своей тушкой пулю — вот еще! Он оставался все таким же — неугомонным и жадным до приключений и розыгрышей. Одну такую шутку он учинил над Громовым, в ту пору так же, как и Хиддлстон, страдающем от разбитого сердца. «Все беды от баб!» - именно этой филосовкой фразой заканчивались теперь все их разговоры с Валерой. Во всех бедах русского майора была виновата неприступная миссис Уилкресон. Не помогла картина с ромашками. И галантное поведение обычно далекого от галантности Валеры не помогло тоже. Миссис Уилкерсон и слышать не желала о том, чтобы разделить с Громовым тяготы военного времени. А уж о том, чтобы после, когда закончится его контракт, ехать в какой-то богом забытый Bryansk, и заикаться не стоило. Боже упаси, она и на карте не могла бы показать, где он находится, этот самый Bryansk, откуда Гром был родом. - Переключайся на мужиков! - подмигнул русскому Томас, лихо опрокидывая внутрь порцию инжировой наливки и занюхивая кулаком Громова, который тот сунул под нос Тому, услышав это, прямо скажем, дельное предложение. - А что? - не моргнув глазом, продолжил Том. - Наш связист, Руди, давно на тебя заглядывается. Целых две недели подряд Том обходил палатку связистов стороной, потому что Руди Бивер, после того как Громов едва не сломал ему руку всего лишь за то, что связист протянул ладонь русскому, желая поздороваться, поклялся, что сломает ногу «этому гребаному Хиддлстону за его дебильные шуточки». Но самым забавным — О, Томас потом два года вспоминал, какими были лица у папаши, мамаши и их родственничков! - был тот самый прием в честь юбилея миссис Хиддлстон. Они с Громовым взяли отпуск. Хотя, вряд ли Громов нуждался в каком-то официальном разрешении покинуть часть. За все время службы Том так и не понял, на каких же правах обретался здесь русский. Но очень скоро это перестало его волновать. Так вот они с Громовым взяли отпуск. Лететь в Bryansk Том категорически отказался, как ранее отказалась миссис Уилкерсон. Зато уговорил Грома погостить у себя в Лондоне. - Познакомлю тебя с Рейчел! - пообещал он. - Это моя кузина. Говорю тебе, мой русский друг, — увидишь Рейчел, сразу забудешь об этой предательнице Доротее! - Она хоть баба? - с подозрением спросил Валера. - А то знаю я вас, прогрессивных европейцев. У вас что ни Рейчел — то мужик. Получив уверения, что кузина Томаса с рождения имеет женский пол, Громов согласился. Визу оформил быстро, и Том даже знать не хотел, какие документы он подавал в консульский отдел Российского Посольства в Кабуле. На беду — или на потеху — матушке Томаса стукнула круглая дата. Разумеется, сын получил пригласительный в вычурный и донельзя скучный ресторан в Вестминстере. На карточке значилось «Томас Хиддлстон плюс один», и у Тома сомнения даже не возникло, кто будет этим самым «плюсом». Они с Громом едва не поубивали друг друга, выбирая майору смокинг. - На кой хуй мне эта бабочка? - громыхал Громов, пугая продавцов дорогущего снобского Tod’s. - Я вот так пуговку расстегну, и хорошо! - Вот eblan! - сокрушался Томас. - Ты не на пьянку с Рейком собираешься, а на прием к моей матери. - Да мать твою! Я и не пойду вовсе! - принялся отнекиваться Валера. - Не груби! - насупился Том. - И ты пойдешь! Эй, смотри на это дело веселее! Где еще ты сможешь увидеть столько чванливых толстосумов-пидарасов за раз? Ты бы видел их рожи, Валера! Только представь себе, как вытянутся они, если мы с тобой загнем пару наших военных баек! Громов шмыгнул носом и покорно позволил Тому повязать себе галстук-бабочку. Том, закончив с галстуком, отступил на пару шагов назад, любуясь на результаты собственных усилий. Он даже присвистнул от изумления: Валера Громов, одетый в камуфло и с любимым АК-74 наперевес, производил весьма грозное впечатление. Но Валера Громов, одетый в смокинг, выглядел куда более опасным. - Ты похож на гребаного Корлеоне, - прищурившись, сообщил ему Хиддлстон. Валера довольно крякнул — сравнение с сицилийским доном ему польстило. К изумлению Томаса, его армейский друг совершенно очаровал виновницу торжества. С того самого момента, как Громов, представленный миссис Хиддлстон, четким юнкерским движением щелкнул каблуками и галантно склонился к протянутой ручке и до того, как он лично проводил юбиляршу к накрытому столу, матушка Тома ни на секунду не отпускала от себя русского. - Очарователен! - склонилась она к уху сына, нахваливая Громова. - Просто очарователен! Томас, сынок, почему ты не познакомил нас со своим другом раньше? Том чертыхнулся про себя — надо было бы из под земли достать Рейка и приволочь его в это золотое общество, только чтобы увидеть их кислые мины. Вот уж о ком нельзя было бы сказать: «очарователен!» Правда, один конфуз с Громом все же случился. Когда кузен миссис Хиддлстон, изо всех сил молодящийся старикашка, гордый тем, что в свои 70 поддерживает спортивную форму, довольно громко, чтобы слышно было всем окружающим, спросил русского, играет ли он в гольф. - Признаться, - почесал бритую макушку Валера, я…. - тут он чуть замялся, вспоминая, как правильно произнести по-английски нужное слово, да так и не вспомнил, поэтому сказал, как есть, по-русски: "Я в этом деле novichok". Услышав про ужасный-страшный "новичок", гости побледнели. И лишь щеки Рейчел вспыхнули розовым. Подруга по детским еще шалостям, она и сейчас не прочь была составить Тому компанию, если тот задумывал какую-либо каверзу. Поэтому девушка без церемоний, принятых в их семейке, пихнула его острым локтем в бок и потребовала «немедленно познакомить ее с этим русским». - Он же ходячий секс, Томми! - восхищалась Рейчел часом позже, когда они с братцем выскочили на улицу перекурить. И сама предложила Тому косячок с отменной травкой. С тех пор и до конца отпуска Том редко видел у себя дома русского майора. Громов улетел чуть раньше Тома, оставив ему в подарок нечто невообразимое: похожие на сапоги говнодавы под названием kirzachi, и пообещав Рейчел непременно пригласить её в Bryansk, познакомить с мамой. Том чувствовал себя чертовым Купидоном, глядя на довольно расплывшиеся в улыбке губы кузины, когда они все вместе провожали Валеру. «Плодитесь и размножайтесь, дети мои!» - что-то в таком роде хотел он высказать парочке влюбленных, но вместо этого лишь усмехнулся. Рассекая в подаренных Громом kirzachah по улочкам родного района, привлекая внимание чуть ли не больше, чем расфуфыренные селебрити, Том каждый раз приходил к мысли, что ужасно скучает по своей части. Пусть любовник и свалил от него, и именно в тот момент, когда Том меньше всего этого ожидал, но его тянуло на службу. В далекий Афганистан, к сослуживцам, да даже к местным жителям, с которыми он любил потрепаться по делу или без. Там он ощущал себя свободным и нужным. Последней каплей послужила незаметно изменившаяся мода собственного района. Через неделю Том с удивлением обнаружил на ногах какого-то смазливого типа похожие kirzachi. Тогда он счел это забавным совпадением, но каждый день совпадения повторялись, и более того, знаменитые русские сапоги на ногах лондонских модников претерпели столь кардинальные изменения, что будь здесь Громов, то пришлось бы отпаивать его ведром медицинского спирта, чтобы он не откинулся от такого издевательства над реликвией или же не пустил в ход свой армейский ремень с заклепками. А после того, как он увидел кислотные, ярко-розовые kirzachi, Том сам кинулся собирать манатки, припоминая нецензурными выражениями капиталистических pidarasov.

***

Именно Громов помог вытащить из передряги в Бангладеш Кри… Тайлера Рейка. Именно к нему первому обратился Том, когда до ушей его долетела история с сыном Ови Махаджана-старшего. Именно он отговаривал Хиддлстона: «И австралийскому ублюдку не поможешь, и сам пропадешь!» Но Том не слушал. Он никогда никого не слушал. И еще мог уболтать любого. Даже русского. Сейчас, пряча лицо от ветра, поднятого лопастями военного Чинука, Том, наконец-то, приказал не врать самому себе и не питать глупых детских надежд. - Он не придет! - тихо произнес Хиддлстон, смахивая с щеки злую слезинку. Наверняка ветер виновник тому, что эта самая слезинка скатилась по щеке. Всего лишь ветер... - Взлетаем! - отдал он команду, забираясь в вертолет и крепко пристегивая ремни — летать на Чинуке, да еще в преддверии надвигающегося Самума — то еще удовольствие. Их вертолет набрал нужную высоту и взял курс на восток, к Исламабаду, когда из-за металлического ангара, стоящего на краю военного аэродрома, выкатил старенький Хамви и, пронесшись по полю так, словно за ним черти гнались, остановился рядом с вертолетной площадкой. Парочка техников осматривала Блэк Хок* чуть вдалеке. К ним и обратился выскочивший из автомобиля Тайлер Рейк. - Транспорт в Исламабад! - заорал он. - Где?! - Только что ушел, - пожал плечами техник, - ты опоздал, приятель.