By your side

И всё бы хорошо в начавшейся заново жизни Ликса: живёт теперь с парнем, в которого безмерно влюблён, и влюблённость эту временами скрывает с такой силой, чтобы просто не напрягать Хёнджина и не спугнуть, аж зубы скрипеть начинают. Для всех он теперь вне досягаемости, хотя раньше Феликс мог согласиться на свидание или даже на одну совместную ночь. Он пользовался популярностью у обоих полов: ведь как можно не влюбиться в такой пронзительный взгляд иностранца с выразительным лицом и ничерта не угловатой для его возраста фигурой. Ликс мог не следить за собой, и даже после похмелья, даже будучи небольшого роста и плохо говорящий по-корейски первый год-полтора, собирал вокруг себя толпы поклонников, а уж тот раскатистый бас, которым он зачастую специально говорил, дабы казаться ещё большим олицетворением слова роскошь, вгонял людей в экстаз. Как-то интереса к людям в Ликсе было ноль ещё до этого невероятного мужчины Хвана Хёнджина — как не пляши, всё равно твоим не станет, если решил, что этому не бывать. И тут он выпал из жизни, весь его мир сконцентрировался на одном человеке, хотя между ними с того дня так ничего и не было. Только как магнитом тянуло друг к другу, что невозможно было не заметить со стороны. Все эти долгие мутные взгляды и случайные касания, из которых они как бы выныривали и возвращались в реальный мир, играя друзей. Обычных близких друзей. По Джину другим всё видно сразу, один Феликс всё пытается понять, где же то, что Джисон ему на ушко называет «охуенно влюблён». Ли казалось, что охуенно влюблён — это когда в глазах искры и не знаешь куда деться уже от своих чувств (так было с ним, по-крайней мере), а Хёнджин порой такой прохладный, что Феликсу хочется сдаться и исчезнуть из его жизни также внезапно, как он в ней и появился. Но это единственное, что он, даже от большого желания, не делает. Не только потому что хочет быть с ним и потихоньку сокращает между ними расстояние, из километров превратившееся в метры, всё благодаря тому, что Ликс хитёр, как лис и обдумывает всё на сто шагов вперёд. Уж как обрабатывать людей ему известно. И пусть это звучит, словно Джин нужен на одну жаркую ночь, на деле Ли Феликс впервые проверенными способами добивался не этого. Когда не получалось даже самое рабочее, а то есть, ненавязчиво показать себя, своё тело, свои преимущества — он, ошарашенный, не мог в это поверить. Ведь все в этом мире словно готовы были лечь ему в ноги, но не Хван. Хёнджину давно нужно чьё-то плечо. Кто-то, кто выслушает его мысли в любое время дня и ночи, а главное поймет их, к кому он придёт за советом и кто будет рядом, не смотря на все его возможные недостатки. К таким людям можно было отнести его последнюю девушку, которую он, представьте себе, молча (почти) покинул, даже не разглядев в ней подобный потенциал. О, как же невысокая бледная китаяночка, его одноклассница, тащилась по мистическому Хвану, даже когда в старших классах тот носил чёлку на лоб и скрывал своё невероятное лицо, над которым какой-то небесный скульптор старался изо всех сил, утопал в толстовках и не бывал на первом уроке почти никогда. Впервые Ляо Лан добилась его внимания только в выпускном классе, и Джин, как говорят об утопающих в чувствах, пропал. Отношения их продолжались до тех пор, пока тот не принял эгоистичное решение не говорить с ней ни о чём и, даже не собираясь выслушивать очевидные претензии, как последний трус исчез в ночи. Лан, навзрыд читая их переписки и перечитывая все тёплые слова, сказанные Хёнджином, билась в агониях по «какому-то парню, которых еще сотня будет», ведь она-то надеялась на совместное будущее и жила, уверенная в том, что он хочет того же. Эти двое обсуждали, какой бы хотели видеть свою семью, где хотели бы жить, как выглядела бы их квартира или дом. Она не понимала ровным счётом ничего: ни почему он, словно и не любил, пропал, ни почему оставил клочок бумаги с двумя словами вместо того, чтобы рассказать, что произошло, как к этому пришёл и от чего вообще такие перемены, если их отношения не были наполнены конфликтами, не было и никаких намёков на такой исход. Начав расспрашивать об этом бывших друзей Хвана, которые тоже его в один момент потеряли, она заключила для себя, что её парень ей никогда особенно не открывался, ну не получалось у него, как бы не пытался. Решил в итоге, что не его отношения, ну либо он больной мудак, не определился и забил. Только вот Лан считала иначе. Она намеревалась, когда переезжала в Сеул, первым делом встретить треклятого бывшего и надрать ему задницу. Или поцеловать, что она сделает ещё под вопросом стояло. Голос здравого смысла в виде подруг оказался проигнорирован, ей был нужен этот человек и ответы на кучу вопросов, которые за несколько лет так и остались для неё актуальны. А бывший хорошо устроился: после работы приходил на всё готовенькое, ведь Феликс стелился перед ним, как мог, и ему вправду было приятно, но понять, что он чувствует не стало проще. Он ловил себя на том, что его взгляд не перестаёт застревать на редких веснушках по лицу мелкого и считать их зачем-то, запомнил его запах наизусть, во сне он каждый раз оказывается вплотную к парню и сгребает в медвежьи объятия, наслаждается милым мычанием удовольствия спящего. И такие уже обыденные для него вещи можно долго припоминать, никакая из них не впишется в понятие дружбы. Да и, как он себе признался не так давно, когда Хёнджин слишком долго смотрит на его губы цвета дикой вишни, мысли путаются и появляется желание зацеловать досмерти этого ангела с вечно растрёпанными им самим волосами. Привычка запускать в них пальцы ещё с момента их второй встречи так и не отпустила. Парень никогда такого не чувствовал от своих девушек: что-то всегда так и кричало, что он не должен быть с этим человеком и что все эти их совместные мечты, которые он обещал, обязательно сбудутся, совершенно точно разрушатся на полпути к исполнению, потому что блять, Хван не хочет никакую традиционную семью и совершенно точно не хочет воспитывать ребёнка, зато привык чужие представления о идеальном будущем делать своими. Впитывал людей, как губка и терял себя. В последний раз он потерял себя так и Лан. И однако что-то держало, когда он забирал из их общего шкафа последние вещи и скидывал комом к остальному багажу, может быть он её и вправду любил когда-то, но стоило им съехаться после школы и понял, что больше так не может продолжаться, иначе он действительно превратиться в того, кем совсем не желал себя видеть (пусть и не знал, кем хотел). Пустующая вешалка в коридоре напоминала, она вернётся скоро и у него время передумать, встретить её заботливо снятым с плеч пуховиком и поцелуем в холодную от мороза на улице щёку, но он размашисто пишет едва различимым почерком это своё ебаное «прости, я устал» и убегает от неё и от себя. Знает, что она плачет, знает, что внутри неё все рушится, но ничего от этой мысли не чувствует. Он впервые смог сделать шаг навстречу другой жизни, пусть даже она не будет лучше этой и он пожалеет, что так радикально всё изменил. Только вот тема отношений отныне встала в горле костью. Хёнджин так боялся снова ощутить, что не хочет того же, что и человек, с которым он пытается связать свою никчёмную жизнь, что и не знакомился лишний раз с теми, кто ему нравится, а само чувство это давил, как мог. Но в случае с Ликсом его захлестывал страх потерять его больше, чем всё остальное. За пару недель сожительства он узнал о нём всё, что мог: о его привычках, мнениях, интересах и всё это казалось таким знакомым, словно сам с собой и общался, что хотел услышать, то и слышал, активно кивал и про себя восхищался этим юнцом. Одним словом, спелись. Ли, кстати, в отличие от бывших девушек Джина, хотел небольшую квартиру и любого питомца, какого они с его парой захотят, это и есть формула счастья. Подобное очень отличалось от провинциальных мечт таких же провинциальных девушек, а главное, не вызывало в Хване никакого отторжения — он и сам бы хотел того же. Ликс вызывал у него улыбку даже когда говорил что-то грубое или бесился, его хотелось прижать к себе и никуда не отпускать, как он периодически, стараясь без фанатизма, и делал. Ли мигом успокаивался и обнимал его в ответ, жалел, если ненарочно обидел, мямлил что-то несвязное о том, что ценит Джина и дорожит им, а тот эти слова располагал поближе к живому, если оно в нём осталось, давил порой даже слёзы, ведь Феликс видит его насквозь и всё равно такое говорит, искренне. Как считал Джин, нужно быть героем, полюбить такого, как он и как-то не допускал мысли, что Феликс в него влюблён, возможно, с самой первой встречи. Назвать «другом» ни у одного из них не поворачивался язык, просто тему, кто они друг другу, старались лишний раз не поднимать. Тем более при минсонах, стебавших их на каждом совместном шагу. В любом задрыпанном клубе, фанатами которых являлись как раз выше упомянутые любители прибухнуть, они танцевали - скорее просто лениво покачивались, иногда Хван вспоминал молодость и мог какие-то пируэты вырисовывать под хихиканье студента в своих руках, но все это скорее веселья ради. В какой-то момент они оставались в сторонке вдвоём, пялились друг на друга в лиловом едва присутствующем свете помещения, как заколдованные и Минхо уже даже не косился, как на умалишённых, хотя его такое поведение утомляет - хочется расцепить и рассадить подальше друг от друга. Быстро пьянеющий Феликс, воспринимавшийся Джисоном до этого, как маленький скромный мальчик, душка, точно стократный девственник, в какой-то момент прижимался к крепкой груди Джина спиной и плавно, соблазнительно поводил бедрами из стороны в сторону, отдаваясь звучащей музыке, а Хван укладывал тяжелые ладони на его талию и утыкался куда-то в белобрысые волосы. Хоть и мог в деталях разглядеть каждую эмоцию на волшебном личике, не собирался даже на секундочку открывать глаза и смотреть на лицо Ликса в этот момент — снесёт крышу мгновенно, и он очнётся уже когда будет тащить мелкого в первую попавшуюся подворотню. Эти прикрытые глаза, подрагивающие реснички и приоткрытые влажные губы уже свели Хёнджина с ума однажды. И сводят до сих пор. Хан только и успевал воздух ртом хватать, когда этот же солнечный лучик, плюшевый зайчик, поворачивался к его другу лицом и тянулся, словно за поцелуем, но держал расстояние, вытянув ручки на плечах так кокетливо. Просто испытывал Хёнджина (и себя заодно), и, получая хоть томный вдох или окрепшую на нём хватку, улыбался умопомрачительно на отсутствующий взгляд старшего. Конечно, не менее удивительно было его старого приятеля видеть опьяненного скорее мальчишеской красотой, нежели градусами, но это у него в голове укладывалось прекрасно с самого начала. Пропадали они тоже очень внезапно, как и заставляли наблюдать подобные картины. Уже спустя час пребывания в таком месте раздавалось едва слышимое, утомлённое и совсем не трезвое «пойдем домой» Ликса, брошенное, пока тот в треснутом зеркале местной уборной проверял, не смазал ли ничего, пока обтирался лицом об плечо Хвана. Хёнджин кивал ему, подхватывал под локоть и тянул за собой, чтобы вдруг не потерялся по пути, а сам думал, стоит ли ему что-то наконец себе позволить и все сходился к одному: не в таком состоянии. Квартира Хёнджина, или уже правильнее сказать, их с Ликсом квартира наконец стала уютным местом, где поселилась чистота, наконец сменился диван (они выбирали его часа два, потому что Феликс заставил прыгать чуть ли не с разбегу на всех кандидатов и проверять на идеальную мягкость) и забитый съестным холодильник. Из такого гнездышка не хотелось выходить, особенно когда всё так и говорило о присутствии здесь кого-то, кроме Хвана, которому компания в лице самого себя порядком поднадоела. Джин никогда не мешал юному программисту учиться, только любил наблюдать на пару с Беллами, как он готовится к сессиям. Даже умудрялся помогать с высшей математикой, стоял над ним, утыкаясь в макушку носом, и угукал на правильно записанные ответы, когда Ли тыкал в них ручкой «проверь». Может и к лучшему, что не видел то, как Феликс отчаянно лыбится в тетрадь, когда вслед за успешно решенным заданием слышилось ласковое «умница, ангел». Ангелом Хван начал звать своего человека, когда непонятные и до того неизведанные чувства накрывали с головой, да так, что хотелось вжать где-нибудь Ликса, такого компактного и легенького, совсем не сопротивляющегося ему, в любую поверхность и не только прозвищем показать, насколько много он для него значит. Можно сказать, Хёнджин ждал, пока наконец перестанет играть с собой в «что я чувствую?» и испытывал свое последнее терпение, ведь всё же так очевидно, а Ликс не будет вечно ждать.  — Смотри, что у меня на голове творится. — пожаловался Джин, оттягивая чуток волосы у корней, где уже пробивался его настоящий цвет волос.  — Хочешь покраситься или поменять цвет? — Ли отвлекается от учебника, сразу смотрит так внимательно, словно на что-то очень важное и тянет к нему руки, чтобы посмотреть, что можно сделать с его волосами, легонько трогает локоны. Себе под нос решает, что надо бы подравнять.  — Наверное, пора перекраситься уже. За окном лепестки цветущей черемухи смывает по улицам дождём, запах стоит невероятный, и смотреть в карие глазища Ликса, который в ответ на взгляд лыбится так трогательно, разрывает его на кусочки. У этого парня есть сотня разных улыбок, и все вызывают бурю самых разных ощущений. Так хочется покончить со своими сомнениями и слиться с этим прекрасным человеком в поцелуе, но вместо этого он зачарованно прожигает Ли взглядом.  — Чёрный.  — Серьёзно? Нет ну, если ты хочешь, я мог бы покрасить тебя и в чёрный. Хван, на самом деле, сказал первый попавшийся цвет и продолжил залипать на такого дорогого ему мальчика. Очнулся с концами только когда они уже шли по магазину и Ликс предлагал оттенки: иссиня черный или, может быть, яркий черный. Хван присел перед полками на корточки и задумчиво прищурился. Хоть все мысли и были о блондине рядом, краску надо было выбрать. Он никогда не красился в черный, да и Ликс тоже, поэтому подобрал самое логичное, как ему показалось — натуральный черный.  — Теперь у нас не будет так быстро заканчиваться оттеночный шампунь. — отмечает Ли, а Хёнджин мысленно цепляется за местоимение, которое он использовал по отношению к ним. Конечно, они сожители и многое делят — даже одну кровать, что ни сначала, ни сейчас совершенно не смущает, спать Ликса уложить оказалось действительно негде, а притворяться, что ничего не было и начинать с чистого листа Хёнджин не собирался. Ликс также частенько выходит из душа в безразмерных шмотках Хвана, которые ему так нравятся по многим причинам, например, у его Хёнджи определенно есть вкус даже на домашние вещи и тот не запрещает брать свои футболки, а главное не спрашивает глупых вопросов, сам же знает, зачем. Хёнджин каждый раз как в первый задыхается, когда белая футболка просвечивает в каких-то местах от капелек воды, скатившихся с загривка за шиворот и стекших по спине. Он сразу выпадает из попыток понять сообщение Минхо, помеченное им как важное, и все его внимание застревает только на хрупком теле, на оголенных стройных ножках и водяной кляксе меж лопатками мелкого. Внизу что-то скручивает от желания подозвать Ликса слащаво и вульгарно «малыш», похлопать по колену и узреть, как тот грациозно садится ему на ноги, а затем перебирается повыше. Почти бьёт себя за такие мысли, хоть бы с чувствами определился, а потом уже представлял себе самые разные картины. Феликс знает, что делает и знает, какой Хван за своей маской безразличности горячий, какой в нём есть запал, когда он возбуждён. Ему нравится дразнить и показывать, что не является его, но вполне может быть, и это так чертовски заманчиво, что Джин всё чаще ловит себя на непристойных мыслишках.  — Ты слушаешь меня? — обращается Ликс так мягко, без «да отзовись, долбоеб», как это бы сделал Джисон и Хёнджин готов прямо здесь, в торговом центре, в каком-то парфюмерном отделе взять его крепко за острый подбородок и заткнуть по-своему, но это тоже остается лишь плодом фантазии.  — Слушаю, конечно. — отмахивается Джин в привычной себе манере, а Ли беззлобно хмыкает и идёт к кассе. Краска куплена, можно возвращаться домой, пока у них обоих выходной, словно остальное свободное время они посвящают не друг другу. А свободного времени у наркоторговца и студента предостаточно, хоть Джин временами и не появляется ночью дома, а потом пьяный, часа в три ночи, лежит в ногах полуспящего Ликса, пытаясь заплетающимся языком объяснить, что Джисону надоело, что тот с ними не бывает и они решили пропустить по одной. Ли не злится — на сообщения Хван ему отвечает в такие моменты и он не переживает за него попусту. Хоть не пьёт теперь без причины изо дня в день и спит крепко, что можно только позавидовать, разве что по утрам такой не разбудит, он лежит вечно за спиной Ликса и когда ему очень нужно в универ греет своей сильной рукой, перекинутой через его талию, да еще и так мило сопит, что даже к девяти утра, когда уже через час нужно быть на первой паре, Ликс не может просто взять и разбудить (и себя, и своего мужика). Это, знаете ли, как будить котёнка. На улице лужи, в которых отражаются грозные тучи, а Ликс, на фоне неба, как лучик света, контрастирует своей кожей и светлыми волосами, еще больше, чем расстегнутой на добрых пять пуговиц черной рубашкой и узкими брюками. Он, конечно, их забрызгивает лужами, по которым скачет в белых кроссовках, пока Хёнджин в очередной раз восхищается его персоной. Такой невероятный, внеземной, точно с другой планеты, таких парней Хвану встречать не доводилось. Пахнет расцветающей весной и отдаленно Феликсом, который обычно пахнет мятной жвачкой и сахарной ватой. Дома Феликс понимает, что в душе не знает совершенно, как покрасить Джина и только ровняет ему кончики, снимает немного длины, чтобы не зарос с концами, и затем только начинает открывать пачку с краской и смотрит на все принадлежности с минуту, вертя в руках.  — То есть, мне нужно смешать эмульсию и нанести это на твои волосы. Ага, ещё бы как-то умудриться. — Ликс перебирает как-то растерянно чужую шевелюру и думает, как ему прокрасить всю эту густоту. Хёнджин опрокидывает голову назад и смотрит на Ли, на что тот неловко поджимает губы и отходит из ванной, провоженный взглядом сидящего на кухонном стульчике Джина. Возвращается Ликс с кружкой, из которой никто из них не пьёт, и решает смешать эмульсию там. Старший не сдерживает смешок, узнавая в этой кружке джисонову.  — Знаешь, кто часто пьёт с этой кружки? Джисон. Их обоих пробивает на смех, потому что вот придёт к ним Хан в гости (в последний раз это закончилось погромом), возьмёт «свою» кружку и пиздец, там и ляжет. С того, как Ликс выкручивается из ситуации, Джин посмеивается в тыльную сторону руки, пока тот недовольно ворчит на него, мол «а че ещё мне сделать, гений?», пока размешивает пальцами в прозрачной перчатке получившуюся консистенцию. По носу бьёт химозный запах клея с освежителем и Ликс кривит губы, примерно распределяет волосы Джину на пару секций и начинает наносить потихоньку, начиная с корней. Процесс покраски оказывается довольно утомительным — все вокруг само собой пачкается, но получается, вроде бы, не так плохо, как думал парень сначала. За сорок минут, пока Джин держит краску на волосах, они успевают перекусить и поговорить о какой-то ерунде, а потом тот пропадает в ванной на какой-то период времени, а Ликс послушно ждёт его появления, как явления Христа народу. Когда шум воды затихает и из ванной уже через пару минут выходит самый настоящий демон во плоти, Ликс думает, что да пропади оно всё пропадом, Хван сам по себе человек с остринкой, с хищным практически оскалом и кошачьим взглядом, и этот цвет волос так дополняет прущую от него сексуальность. Замечая, как Ли на него пялится, тот пленительно улыбается, нарочно — не одному Феликсу тут измываться. Подходит поближе и щелкает его по носику, заставляя поморщиться, решив, пока не поздно, отшутиться:  — Что, так нравится?  — Я бы тебе отсосал. — выходит как-то даже слишком серьёзно, и Ли невольно закрывает рот рукой, вытаращив глазки. Сказанул так сказанул.  — Вот как. — теперь черноволосый Хёнджин усмехается и наклоняется к Ликсу, заставляя его автоматически перевести взгляд на свои губы. Отмечает это для себя и гладит того по подбородку, а затем и по шее, одними пальцами. — В любое время, ангел. И, заставляя себя отпрянуть, идёт собираться на очередной выезд с Минхо. У Ликса в груди ухает сердце, что-то рядом разгорается адским пламенем и разливается по всему телу, хочется нервно смеяться и запищать одновременно. Но когда они с Хёнджином прощаются, его одолевает какая-то странная тревога, стоит только ему выйти за дверь, помахав на прощание. Беллами как обычно трется около ног и кратко мявкает, словно пытаясь привлечь внимание, и затыкается только когда оказывается на руках у парня. Кошка, на самом-то деле, очень хорошо чувствовала, что Ли как-то не по себе и не от этого их разговора, и старалась как-то успокоить своим мурчанием. Через пару часов он уже и позабыл, что его что-то внезапно заволновало и принялся убираться, нужно было помыть полы и приготовить на вечер поесть. Раздаётся звонок в дверь и Ликс как заранее знает, что гость ему не приглянется.