ᴍʏ ɪᴍᴍᴏʀᴛᴀʟ

             ― Опять подростки, да? ― невесело усмехается Пятый, наблюдая за проявляющимся из пустоты хрупким силуэтом. ― Паршивое было время.       ― Паршивым было застрять в развалинах мира на тридцать лет, ― отвечает ему из пустоты насмешливый женский голос. ― По сравнению с этим детские прыщи уже как-то не кажутся проблемой. Копна русых волос мелькает в полосе света, преломленного о высокие винтажные окна. В середине комнаты окончательно материализуется невысокая худая девушка, явно не слишком довольная тем, что её столь бесцеремонно рассекретили.       ― И к чему этот спектакль с невидимостью? Не рада попасть на тёплые семейные посиделки? ― с издёвкой интересуется Пятый. Подавив рвущееся наружу раздражение, Аврора скрещивает руки на груди и склоняет голову набок, так, что длинная белокурая прядь почти закрывает её бледное лицо.       ― Я слишком хорошо помню, чем они закончились в последний раз, — заверяет она. — Так что спасибо, увольте. С этими словами Седьмая двигается прочь из пропахшей пылью и костром гостиной. Дорогу ей преграждает Пятый, мгновенно выскочив перед её носом из голубой вспышки.       ― Куда ты собралась? ― возмущенно осведомляется он. Аврора неопределенно дёргает худым плечом, выбившимся из несоразмерно огромного тёмного свитера.       ― Потусуюсь по местам былой славы, ― небрежно роняет она. ― Пончиков поем. Поживу. Неделька-то еще в запасе есть, вроде? Парень невольно наклоняется чуть вперед, будто пытаясь убедиться, что не ослышался. Он усиленно изображает непоколебимое спокойствие, но его откровенно выдаёт напряжение, сквозящее в каждом, даже еле уловимом, жесте. Это уклонилось от внимания всех собравшихся Харгривзов, но это мигом подмечает Аврора, знаюшая своего Номера Пять безупречно ― от кончиков пальцев и до кончиков смоляных волос.       ― О, вижу, память тебе не отшибло, в отличие от мозгов, ― ядовито шипит он, склоняясь слишком близко к собеседнице. ― Ты понимаешь, что только мы можем хоть что-то сделать? У нас с тобой незаконченное дело.       ― У нас с тобой, ― мгновенно изменившись в лице, с нажимом чеканит девушка.― …никаких больше общих дел.       ― АВРОРА?! Мать твою, я не верю своим глазам! Высокий, едва ли не истеричный возглас разносится над всем немалым пространством первого этажа. Доли секунд хватает Авроре для того, чтобы понять, кто сейчас окажется перед ней на расстоянии вытянутой руки. Запредельно близко, о чём долгие годы она не могла и мечтать. От волнения кружится голова, и девушка, не удержавшись на ногах, буквально оседает на руки подоспевшему Клаусу.       ― Принцесса! ― на выдохе выпаливает Четвёртый, прижимая сестру к себе и зарываясь, как в детстве, в ее белёсые локоны. Он единственный почти никогда не звал ее по имени, предпочитая вскользь оброненное однажды Мамой обращение.       ― Сегодня прямо день чудес, не иначе, ― насмешливо фыркают рядом. Диего! Аврора не сопротивляется бурной встрече с родственниками. Впервые за долгое время она позволяет своему телу обмякнуть, уткнувшись носом в исхудалое плечо Клауса, а после чуть не задохнуться в медвежьих объятиях Лютера. За дородной спиной Первого, с мощью которой вполне могла потягаться каменная стена, маячат подоспевшие сёстры. Горделивая Эллисон и робкая, искренняя Ваня. Растерянные, ничего не понимающие — но зато все вместе. Здесь. Снова. Где-то в груди у девушки неприятно колет напоминание об отведенном им времени.       ― Наконец-то, свежая мордашка, ― воодушевленно машет руками Клаус, выдернув ее из пелены невесёлых дум. ― А то эти рожи мне уже осточертели за полтора десятка лет. Эллисон, поперхнувшись, в праведном негодовании меряет братца уничтожающим взором. Тот в ответ мигом корчит рожу и демонстрирует ей скрещенные пальцы. Обмен любезностями в лучших традициях семейства Харгривз.       ― Слушай, а где ты была? Пятый сказал, что вы разминулись где-то там… куда вы попали, ― сбивчиво интересуется Ваня, едва выпустив сестру из цепких объятий. Аврора вздыхает, бросив возмущённый взгляд на доносчика. Тот лишь издевательски салютует, мол, выкручивайся сама.       ― Мы угодили в будущее, да. И почему-то не могли вернуться обратно. Ни его, ни мои силы не работали, ― нахмурившись, припоминает Аврора. ― Потом заработали, но очень слабо, энергии не хватало.       ― Кстати, а как вообще там, в будущем? ― заворожено спрашивает Клаус. Впервые с момента воссоединения семьи прибывшие из будущего обмениваются долгими напряженными взглядами.       ― Весьма хреново, ― коротко бросает Аврора, первой прервав зрительный контакт.       ― Так, а дальше-то что было? ― нетерпеливо встревает Диего. ― Почему вы оказались по отдельности? Аврора устало выдыхает, обводя взглядом обеспокоенных родственников. Они, пожалуй, единственные в этом мире заслуживают знать правду, но вот нужна ли она им? Нужна ли она вообще хоть кому-то?       ― Вы можете себе представить существование бок о бок с Пятым? — наконец собравшись, со смешком выпаливает девушка. — Естественно, мы разбежались.       ― Прошла любовь, завяли помидоры? ― понимающе хихикает Клаус.       ― В смысле? — напрягается Аврора.       ― Ну… мне казалось, между вами явно какая-то искра, — пытается выразить свою витиеватую мысль Четвёртый, на что Аврора лишь вопросительно вскидывает светлые брови и смотрит пристально, но Клаус избегает её взгляда. — По крайней мере, когда мы все еще жили под одной крышей, точно была. Уж я такие вещи подмечаю. Пауза, по всей вероятности тянущаяся для остальных Харгривзов слишком долго, заполнена молчаливым столкновением двух людей, которые за годы вобрали в отношения непреодолимое количество обид и разочарований друг другом. Со стороны может показаться, что оба всё никак не могут решить — вцепиться друг другу в глотку, или же крепко обняться и вспомнить старые времена.       — …и будь я проклят, если она не превратилась в целый пожар, ― краем рта цедит Четвертый, обращаясь к растерянной Эллисон. Лютер нарушает неловкую тишину, призывно кашлянув.       — Ребята, я, конечно, понимаю, что все соскучились, особенно по сплетням… Но у нас, вообще-то, отец умер. Я считаю, что нужно проводить его, пока мы все здесь. Поэтому давайте встретимся через час на заднем дворе… возле Бена… — он на мгновение осекается. — Мне кажется, папа был бы не против.       — Папа был бы не против, если бы любой из нас был на месте Бена, — чуть слышно бурчит себе под нос Диего, но его никто уже не слышит: он первым стремительно вылетает из комнаты. Гостиная пустеет стремительно, словно по щелчку пальцев, и в конце концов там остаются только замешкавшаяся Аврора и Пятый, который явно намерен закончить разговор. Седьмая даже не успевает понять, каким образом он вдруг опять оказывается на расстоянии пары сантиметров от нее. Удивительно спокойный. Не язвительный, не дышащий злобой. Просто уставший от бесконечной войны. Она впервые за последние десять лет так близко глядит в глаза страху и боли, сосредоточенных для неё в паре блестящих нефритов, за годы обратившихся к иным, более дымчатым оттенкам зеленого.       ― Если тебе плевать на весь остальной мир, то подумай хотя бы о них, ― негромким низким голосом предупреждает юноша, кивая в сторону выхода. ― Они заслуживают того, чтобы жить, а у нас сейчас есть шанс их спасти. Не об этом ли мы молили, когда… нашли их? Аврора теряется всего на мгновение, но Пятому этого достаточно. Он стремительно обходит сестру, на прощание кинув еще один многозначительный взгляд, и скрывается в многозначительной голубой вспышке.

***

Импровизированная панихида по Реджинальду Харгривзу на заднем дворе его особняка проходит как-то бестолково. Скомкано. Приёмным детям сказать о нём было нечего, а если и было, то эти слова точно не предназначались для торжественной прощальной речи. «О мертвых или хорошо, или ничего», и большинство выбрали последний вариант. Лишь верный Пого, казалось, искренне сожалел о кончине хозяина и был ему благодарен. Он же первым раздосадовано покинул территорию, когда традиционная стычка Первого и Второго разгорелась в самый неподходящий момент. Присутствуя на церемонии физически, Аврора ухитряется отсутствовать на ней ментально. Все ее внимание приковано к высокой статуе в углу сада. В какой-то момент она даже отходит от спорящих братьев и касается руками вымокшей от дождя гранитной кладки. «Бен Харгривз» — одними губами шепчет она, вглядываясь в вытесанное из грубого металла мальчишечье лицо. Это неправильно. Бен был слишком тёплым, чтобы заковать память о нем в этот ледяной бездушный памятник. Он ушёл так рано… Аврора не замечает, как потоки проливного дождя смешиваются с солоноватыми ручьями на её щеках. Как завороженная, она смотрит на увековеченную фигуру брата, до хруста сжимая пластиковую рукоять зонтика. У неё не было возможности оплакать его в шестнадцать лет, и сожаление вперемешку с горьким привкусом вины захлестывает её сейчас.       — Ава, берегись! — вдруг прорезается чей-то истошный крик на краю сознания, а в следующую секунду девушка уже катится по сырой земле, прикрывая руками голову, спасаясь от обрушившихся на нее обломков статуи. В паре сантиметров от нее свистит что-то тяжелое. Когда она осмеливается оглядеться, то встречается взглядом с пустыми металлическими провалами глаз. Предметом, который по чистой случайности не задел её, оказывается отколотая голова памятника.       — Тебе мало смертей в этой семье, здоровяк? — осуждающе причитает Клаус, помогая напуганной сестре подняться. По тому, как пристыженно скуксился Лютер, прижав к себе гигантские руки, Аврора догадывается, что статую в пылу драки разнёс именно он.       — Пойдем, Принцесса, тебе надо отдохнуть, — продолжает Четвертый, уводя дрожащую девушку в помещение. Она собирается было запротестовать, но ноги наливаются свинцовой тяжестью, а мысли разом рассыпаются, мешая сосредоточиться. Очевидно, пережитый стресс наконец догоняет непривычное юное девичье тело. Ей даже на мгновение кажется, что Пятый напряжённо и недовольно смотрит им вслед, но и эта мысль улетучивается, не успев укорениться. До комнаты Авроры они идут молча, и она уже лелеет мысли о вожделенном отдыхе, но, стоит брату усадить ее на кровать, как все его безмолвное благодушие точно осенним ветром сдувает в приоткрытое окно.       — Не хочешь рассказать, что это все значит? — с обидой в голосе интересуется он, плюхнувшись на единственный стул и манерно закинув ногу на ногу. Проморгавшись, Аврора только сейчас замечает, что Четвёртый одет в длинную кожаную юбку. Что ж, у него всегда был своеобразный стиль…       — О чем ты, Клаус? — осторожно уточняет она, смутно опасаясь его ответа. Опасения не замедляют реализоваться тут же.       — Ты пропадаешь на хренову тучу лет, потом вы заявляетесь оба такие загадочные, делаете вид, что едва знакомы. При этом напряжение между вами можно ножом разрезать и по блюдечкам раскидать. Аврора шумно вздыхает и откидывается назад, встретившись затылком с отрезвляющей прохладой бетонной стены. Она лихорадочно нашаривает в закоулках сознания ответ, но мысли проносятся мимо в такой бешеной суете, что она не успевает ухватить ни одну из них.       — Слушай, это всё сложно, запутанно, и я не хочу об этом думать, — отмахивается девочка.       — Что сложно? Сказать «Да, Клаус, прости, я тогда выбрала этого выскочку, но не удосужилась тебе сообщить»? — поддразнивает Четвертый, однако в его голосе проступают стальные нотки. Его взгляд почти физически режет её: прямо как тогда, в столовой, за несколько минут до… до чего? До самой большой ошибки, или до самого правильного решения в е       жизни?       — Я как бы не в обиде. Мне тут, если что, было, чем заняться, — спешит заверить сестру он. — Просто могла бы и рассказать тогда сразу, а не ломать драму несколько месяцев, пока я ждал твоего ответа.       — Прости, — выдыхает она с искренним сожалением. — Мне правда нечего было рассказывать, я не знала, что делать, а этот побег… просто какой-то порыв. Ничего не успела ни понять, ни взвесить… Да и вообще, мне, чёрт побери, было шестнадцать лет, о каких взвешенных решениях тут вообще речь?!       — Ну, на вид ты и сейчас не изменилась, — замечает Клаус, шустро хватаясь за возможность сменить тему. Аврора только невесело усмехается краем рта.       — Это сейчас, и это внешне. Сутки назад я была такой же взрослой тётей, как вы, даже старше. У меня, между прочим, и крем от морщин на полочке стоял.       — Сколько тебе вообще лет? Пятый всех на каждом углу убеждает, что ему под полтинник, только вот манеры остались, как у школоты.       — Как и вам всем, тридцать. Видимо, он застрял в петле дольше, чем я, — пожимает плечами Аврора. — Эти прыжки во времени — очень опасная штука. Я потом смогла найти помощь и выбраться, а он… наверное, остался там. Помню, что он отчаянно искал способ вернуться самостоятельно. Ничего не получалось. Ну, по крайней мере, до сегодняшнего дня. На мгновение в звенящей тишине виснет томительное молчание, а потом Клаус не удерживает в себе вопрос, который всё это время вертелся на языке:       — Вы ведь были там вместе, да? Седьмая отрешенно кивает, не решаясь поднять взгляд.       — И почему разошлись?              — Потому, что всё оказалось куда сложнее, чем мы по неопытности думали, — неожиданно уверенно заявляет она. — Оказалось, что еще существует ответственность, что «каждый сам за себя» не всегда работает, и, что реальная жизнь — это не шекспировские пьесы. И не мультики Дисней, где достаточно трагичным голосом спеть песенку, чтобы вмиг обрести себя и решить все проблемы. Очевидно, её внезапная тирада возымела эффект, потому что на несколько минут комната вновь погружается в гробовую тишину, нарушаемую только мерным тиканьем фигурных часов. Аврора боится, что посыплются еще вопросы, в которых она совсем не хотела бы копаться, но Клаус на удивление безмолвно усаживается на пол возле её кровати, тяжко вздохнув.       — Прости, Принцесса. Я просто до сих пор не могу поверить, что ты здесь и вообще настоящая. Он протягивает к ней руки ладошками вверх, как в детстве, демонстрируя примирение и доверие. «Привет» и «Пока» теперь красуются татуировками именно на тех ладонях, которыми он раньше разрисовывал маркером и устраивал пантомимы. Аврора дотрагивается до него осторожно, точно боясь причинить боль одним прикосновением. У него непривычно тёплая и сухая кожа, и от неожиданности девочка дёргается, запустив пальцы под рукава его бархатного пиджака.       — Стой! — едва успевает пискнуть он прежде, чем встречается взглядом с изумлённым лицом сестры. Она бесцеремонно дёргает ткань наверх, обнажая предплечья мужчины, и неверящим взором сканирует множественные красные точки на коже его рук, местами слившиеся в плотные синевато-багровые тяжи по ходу вен.       — Твою мать, Клаус, — только и может выдавить Аврора, вскидывая резкий возмущённый взгляд наверх. — Ты совсем уже рехнулся? Раздосадованный Номер Четыре тут же вскакивает и невольно почти отталкивает от себя сестру, порывистым движением одёргивая плотные рукава.       — Я не виноват, — с какой-то детской обидой выпаливает он. — Их стало слишком много, у меня голова разрывалась. А вся эта дрянь… она здорово отключает башку, и я хоть передохнуть от них могу. Приходится быть в кондиции, иначе я убьюсь об стену.       — То есть, ты и сейчас под кайфом? Удивительно ловким для человека в его состоянии движением Клаус выуживает из кармана плоскую флягу и демонстративно помахивает ею в воздухе.       — На сегодня у меня другие методы, скажем так, — заговорщически подмигивает он и стремительно делает внушительный глоток. — За возвращение моей первой любви, ю-хуу!       — Да тише ты, — злобно шикает Аврора, оглядываясь затравленно.       — Ой, брось! — окончательно расходится Клаус, уже вовсю пританцовывая у выхода из комнаты. — Больше не от кого скрывать свои секретики! Больше нет папочки, который запретит нам повеселиться! Где там была его самая забористая настойка… я пошееел! С этими словам Четвертый беззаботным мотыльком вылетает в коридор и, судя по издаваемым трелям, направляется в сторону кухни — полуподвального помещения, которое служило своеобразным местом встреч. На удивление, его Харгривзы предпочитали гораздо чаще, чем вычурную столовую. Внизу сразу что-то оглушительно грохочет, слышится звон бьющейся посуды. Аврора обреченно вздыхает, признавая, что сон в ближайшее время ей явно не светит. А, коль так, то стоит хотя бы чем-то взбодриться. Поэтому она устремляется вслед за развесёлым братцем, с грустью кинув прощальный взгляд на кровать.

***

На кухне, где Клаус вплотную занялся поиском отцовских запасов, она заваривает себе зелёный чай и неуютно осматривается по сторонам. Уже вовсю вечереет, а дом всё находился в плену у мрачной тишины, будто, кроме них двоих, здесь никого и не было.       — Мне кажется, что я здесь чужая, ― задумчиво делится девушка словно с самой собой, постукивая коротким ногтем по керамическому боку горячей кружки. ― Как призрак какой-то… Папе, походу, вообще все равно было на моё существование. У Пятого вон портрет, у Бена статуя… была. Я, конечно, не дочь мечты, но даже обидно.       — Старикан всегда был с приветом, ты же знаешь, ― не отрываясь от раскопок, заявляет Четвертый. ― В его предпочтениях сам дьявол ногу сломит. На Пятом его клинило, а Ваню он даже за человека не считал. Лютера игнорил, хоть тот из кожи вон лез ради его внимания. Чтобы ориентироваться на старину Реджи, надо самому быть ку-ку. Аврора вымучивает благодарную улыбку в ответ. Отец и вправду всегда относился к ним, как к подопытным крысам, что не помешало им в своё время нормально общаться и даже периодически поддерживать друг друга.       — Так что, не парься об этом, — подводит итог Клаус, опершись на стойку, куда до этого водрузил трофейную бутыль. — Тебя помнили всё это время, уж по крайней мере, я точно.       — Такую забудешь! — бодро каркает Диего, появляясь на кухне будто из ниоткуда. — Ты была той еще занозой в заднице, — почти одобрительно тянет он. Видимо, в его интерпретации это означает похвалу.       — Да-да, — подхватывает Клаус с воодушевлением. — Окончательно ты покорила нас, когда облила папу краской. Нам, конечно, всем тогда влетело по самое не могу, но это было просто легендарно, детка! Не удержавшись, Аврора прыснула в кулак. Тот случай и вправду задал траекторию ее репутации. Сейчас она бы уже и не вспомнила, как вообще решилась на это. А тогда, в детстве, идея подкрасться к отцу под невидимым шлейфом во время его нравоучительной лекции и опрокинуть на него банку с красной краской, казалась непревзойдённой. Особенно учитывая, что приурочена она была к кануну Хэллоуина, когда презирающий любые увеселительные мероприятия сэр Реджинальд строго-настрого запретил детям участвовать в «этих клоунских представлениях». И где-то же, черт побери, она даже достала эту трижды клятую краску, прошерстив немалую территорию поместья. После, естественно, разразился грандиозный скандал с допросами, поиском улик и обличением зачинщика. Их всех чего-то лишили, а Аврору и вовсе временно отстранили от миссий и общения с семьёй. Но тот вечер, озвученный громогласным детским смехом и во всех смыслах окрашенный яркими тонами, того стоил. Любая вспышка жизни в стенах этого дома стоила всех последствий.       — Наверное, поэтому ему и было плевать на моё исчезновение, — делает вывод девочка, выплывая из воспоминаний.       — Уверяю вас, это вовсе не так, мисс Аврора, — слышится сзади бархатный голос, и в помещение неторопливо вплывает пожилой дворецкий. Седьмая оборачивается к нему, не сдержав тёплой улыбки. Пого всегда был воплощением бесконечной кладези знаний и мудрости. Удивительным образом в нём сочетались стремление поделиться этим и витиеватая скрытность.       — Господин Харгривз был человеком высокого полёта и поборником дисциплины, но даже ему со временем пришлось признать вашу… непринуждённость. Возможно, смириться с нею он так и не смог, но признавал точно. Все присутствующие, выжидая какой-то смысловой нагрузки, молча наблюдают за учёным шимпанзе, и даже резкий на язык Диего не встревает с комментариями.       — Я не ошибусь, если предположу, что вы еще не видели ваш излюбленный вход в Академию после… прибытия? ― деликатно уточняет Пого. Аврора отрицательно мотает головой. То, что старый наставник прекрасно знал, как она обычно пробиралась в поместье, пользуясь потайным ходом, её не удивляет.       — Советую в следующий раз обратить внимание. На первый взгляд незримое — не всегда значит незаметное, ― пространно, в свойственной ему манере, роняет Пого. «Следующего раза» ждать не хочется, и девушка, удивлённо взглянув на братьев, мигом отправляется к месту назначения ― благо, оно как раз находится недалеко от кухни. Вереница узких необитаемых проходов неизменно приводит ее к альтернативному выходу из особняка. Внешне это словно сплошная часть стены, но Аврора, в своё время до последнего кирпичика исследовавшая потайные ходы Академии, знает секрет. На ощупь, по памяти, она сдвигает нужные элементы каменной кладки, снимает едва заметную решетку, и открывает проход наружу, во внутренний двор. Окончательно сгустившиеся над городом сумерки не мешают разглядеть яркие пятна, которые тянутся по вымощенной булыжником дорожке. Не веря своим глазам, девушка опускается на колени, чтобы собственной кожей ощутить шершавую краску поверх каменного покрытия. Это похоже на следы ― словно кто-то окунул ноги в ту самую красную краску и прошёл через потайной ход внутрь особняка. На стене, возле самого секретного прохода, поблёскивает серебристым металлом табличка с надписью:

«Сила Света в том, что он не боится заглянуть во Тьму»

      — Старый чертяка… — чуть ли не с уважением тянет Аврора, касаясь пальцами выгравированных букв. — Ты запомнил. Им было по шесть лет, когда они стали откликаться не только на порядковые номера. Так дико, и одновременно так естественно.        Грейс выбирала имена для детей с особой любовью, повторяя их по несколько раз, катая на языке, точно пробуя на вкус, как свою воскресную выпечку. Так у них появились личные черты, с вниманием к характерам и даже происхождению. Забавно, но единственное неодушевленное существо в этом доме разглядело в них ту самую душу, на которую плевать хотел сэр Реджинальд. Самое непривычное, пожалуй, имя достаётся незаслуженно обделенной семейным вниманием девочке, привезённой из России ― Номеру Ноль. Грейс искренне переживает за свою маленькую подопечную, с малых лет гонимую близкими людьми, и, в порыве дать малышке хоть какое-то благословение, называет её Ваня. Лютер сразу получает свое звучное имя в честь воинственности, с которой рвётся в любой бой. Второго еще в младенчестве с трудом выкупили у испанской вдовы, передавшей мальчика в одеяле с вензелем ее покойного мужа – Диего. Третья сама требует назвать её Эллисон, возбужденно потряхивая перед лицом Грейс каким-то постером из глянцевого журнала. Номер Четыре упорно переставляет местами буквы в своем новом имени, будто из принципа отрицая все навязанное извне. Так Лукас превращается в Клауса, к которому все и привыкли. Имя Номера Пять не приживается. Грейс нарекла его Макс, подмечая неуёмную тягу мальчишки к великим достижениям, и его извечно вздёрнутый в победном жесте подбородок. Но, то ли параллель оказывается слишком слабой, то ли домашние уже настолько привыкли возмущенно вскрикивать на разные лады «Пятый!», что имя не укореняется. Его используют пару раз, чертыхаясь и поправляя, а потом и вовсе забывают. К «младшему» мальчику из усыновленных Харгривзом детей Мама относится с каким-то особым трепетом, тонко улавливая его ранимую натуру. Ростом Номер Шесть ниже остальных, что лишь усиливает эффект, и Грейс решает, что ему подойдет мечтательное имя Бенджамин ― «младший сын» на языке его восточной родины. Номер Семь недолго томится ожиданием, когда к ней мягкой поступью подходит Мама.       ― Светлая, ― с улыбкой констатирует очевидное Грейс, дотрагиваясь до русых кудряшек. ― Ты как будто принцесса из сказки. Девочка вздрагивает от прикосновения, мгновенно заливаясь краской. Она и вправду светлая. От медовых кудрей до прозрачно-бледной кожи, которая отражает и даже поглощает солнечный свет. И в этом она так не похожа на свою семью ― как на подбор, смуглых и темноволосых ребят. Несуразная. Как белая ворона, или как фея с нежными белокурыми локонами и проницательным, порой слишком холодным взглядом лазоревых глаз. Действительно, словно из сказки вылезла в далеко не сказочный реальный мир.       ― Аврора, ― выносит свой вердикт Мама, и ее голос уютно окутывает ребёнка.       — Аврора?! — уже более настойчиво и громко раздаётся над ухом. Сморгнув живо стоящие перед глазами воспоминания, Номер Семь улыбается подошедшей женщине. Весьма иронично, что ни одна, ни другая не изменились с момента их последней встречи.       — Уже поздно, — привычно заботливым механическим голосом сообщает Грейс своей воспитаннице так непринуждённо, словно их не разделяет пропасть почти в двадцать лет. — Тебе пора спать.       ― Хорошо, Мам. Зайдя в дом, Аврора выдыхает. Впервые за невообразимо долгое количество лет перед ней дразняще маячит возможность отдохнуть — просто лежать на кровати, глядя в потолок, не думая о том, как выживать, кому врать, где извернуться. В вязком полубреду воспоминаний она доползает до своей комнаты, благодаря судьбу за то, что никто (ни упоротый братец, ни гипер-заботливая мама-андроид, ни раскидывающийся загадками дворецкий) не встретился ей по пути. Плотно затворив дверь, девушка прислоняется спиной к гладкой поверхности дерева, облегченно выдыхая. Наконец-то тишина, покой, и…       — Пятый, чёрт тебя подери! Ночник возле кровати зажигается мгновенно, осветив оранжевым отблеском демоническую ухмылку юноши, который самым наглым образом расположился поверх подушек в верхней одежде, да еще и заляпал белье кровью. Минутку… кровь?!