ᴍʏ ɪᴍᴍᴏʀᴛᴀʟ

2019 год, ВТОРНИК, 21:30 Аврора шла, опираясь на руку Эллисон, скорее ощущая необходимость быть ведомой, нежели по-настоящему желая хоть как-то двигаться. Снова и снова перед ее глазами вставал образ, кажущийся сплошным нескончаемым умопомешательством. В ушах звенел её собственный крик — дикий, надсадный крик женщины, на чьих глазах погиб её ребёнок — который теперь слышался словно со стороны, из-под воды или через толстую стену. Возвращая Аврору из череды душераздирающих сцен, которые практически полностью заволокли разум багряной дымкой, до неё доносится голос Эллисон:       — Это... больно? — по-детски наивно звучит вопрос, но Авроре требуется целая невообразимо долгая минута молчания прежде, чем ей хватает сил мысленно пережить ужас пятнадцатилетней давности.       — Да, — очень тихо говорит девушка, почти не дыша, опустив глаза вниз. — А еще больнее было знать, как мучился он. И никогда не показывал этого, ведь кому-то же приходилось оставаться сильным.       — Мне так жаль... — лепечет Эллисон, проходя вглубь спальни Номера Семь, но Аврора жестом останавливает её и качает головой, поджав обескровленные губы.       — Не нужно. Мы с ним оба прекрасно знали, что эта затея сплошь состояла из рисков. Заметив, что Эллисон в нерешительности застыла посреди комнаты, видимо, боясь ещё больше разбередить и без того воспалённые раны сестры, Аврора коротко кивает. И, хотя, жест выходит больше вымученным, нежели приободряющим, она взмахом руки приглашает сестру сесть рядом на кровать.       — А как… как звали? Её или его, — с трудом выдавливает Эллисон, сбиваясь уже на подборе слов. Аврора неожиданно улыбается какой-то светлой, невероятно искренней мечтательной улыбкой.       — Ричард. Его звали Ричард. Риха, — она с нежностью повторяет имя пару раз, перекатывая знакомые буквы на языке, и вдруг снова погружается в меланхоличную пелену.       — Скажи… А Клэр передались твои способности? — вдруг невпопад бормочет Седьмая, сосредоточенно хмурясь.       — Нет. Ну, мы ничего такого не заметили за шесть лет… У нас всех в этом возрасте уже проявились, вроде… — Третья ощутимо мнётся в растерянности, не зная, что делать или говорить дальше.       — Ты ведь хочешь меня о нём спросить? — скорее утвердительно, чем вопросительно, роняет Аврора. Эллисон неуверенно кивает и пристально глядит на Седьмую. Не отпирается.       — Это случилось очень давно…       — Когда вы только попали в будущее? — уточняет Эллисон.       — Нет, позже, — качает головой Аврора и продолжает, с каждой минутой все больше погружаясь в задумчивость: — Когда мы там оказались, мы были потерянными и напуганными детьми. Одни, посреди развалин мира, без понятия, что делать дальше. Несколько лет мы просто выживали. Без цели, без великой миссии, даже без особых надежд. Делали все, чтобы пережить сегодняшний день — днём искали еду и хоть какие-нибудь подсказки о том, что случилось, ночевали в уцелевших обломках зданий. Потом приспособились. Знали, что наступит завтра, что нам будет, чем питаться. Года через три мы двинулись в большой путь. Почему-то раньше не было мысли о том, что другая часть мира могла уцелеть. Что где-то есть люди, жизнь… Наверное, к этому времени спал шок и ужас первых лет, и остальные чувства стали оттаивать. Появилась надежда, появилась искренность, появился интерес. К происходящему, к будущему, да и… друг к другу, — судорожно сглотнув, выдавливает Аврора. Спохватившись, она бросает на сестру взгляд, словно пытаясь понять, можно ли поведать ей более личные вещи, и, наконец, продолжает, чуть понизив голос:       — Нам было плевать на какое-то формальное родство, на прожитые бок о бок с младенчества годы. Может, это тотальная изоляция так сказалась, или к тому времени уже поехала крыша… Я не знаю. Мы жили в хаосе, с туманными перспективами на спасение, и искали опору хоть в чём-то. Приплюсуй к этому всему созревание, которое как раз пришлось на тот период. Короче… я думаю, ты понимаешь, что происходило. Эллисон тактично кивает. Вопреки опасениям Авроры, на ее красивом смуглом лице нет и тени осуждения, только грустное безмолвное понимание.       — Долго? — спрашивает она чуть охрипшим от волнения голосом.       — Не так долго, как нам казалось, на самом деле, — отзывается девушка, нервно перебирая пальцами ткань свитера. Аврора снова косится на Эллисон, проверяя, не зашла ли слишком далеко в своих повествованиях. Сестра, однако, внимательно слушает, понимая, что Семь впервые в жизни хоть с кем-то может поделиться самым сокровенным.       — В общем, шла примерно весна нашего восемнадцатилетия, когда я вдруг стала хреново себя чувствовать. С учётом наших условий жизни, всякие отравления и недомогания были нормой. Но тогда я почему-то подумала, что умираю, — невесело усмехается она. — И решила ничего ему не говорить, чтобы не расстраивать и не нагнетать. Мне казалось, что, если однажды утром он просто обнаружит рядом мой труп, это будет более гуманно, чем заранее предупреждать и страдать в ожидании. Эллисон понимающе ухмыляется и качает головой. В свете обнародованного всего пару часов назад апокалипсиса, эта деталь смотрелась особенно красочно.       — И когда ты поняла, что это не отравление? — возвращая рассказ в нужное русло, уточняет она.       — Когда живот в подбородок упёрся, — мрачно отшучивается Аврора. — Сначала думала, что раздувает от голода, такое уже бывало раньше. Потом вбила себе в башку, что это какая-то опухоль, и я точно помираю. Догадалась только, когда ощутила толчки. Спасибо, папа, за полное отсутствие полового воспитания. Восемнадцатилетняя девка в последний момент вспомнила, что от секса бывают дети, — невесело заключает девушка.       — А что Пятый? Как он среагировал? Боже, я вообще не могу этого представить, честно. Для меня он неизменно мелкий задиристый засранец и конченный эгоист. Аврора улыбается кончиком губ, признавая очевидную правоту сестры, но мягко ведёт головой из стороны в сторону, не соглашаясь с ней.       — Я не знаю, случалось ли тебе общаться с ним наедине, но так он ведет себя иначе. Более спокойно. Без вызова. Конечно, бывает, что его заносит, но в основном этого нет. По крайней мере, со мной и с сыном он вел себя нормально, местами даже радовался… ну, до всего, что произошло. Стоит ей дойти до поворота истории, как бледное лицо моментально мрачнеет, а ещё минуту назад играющая на губах ностальгическая улыбка пропадает без следа. Ей на смену приходит тяжёлый, печальный взгляд, опущенный к самому полу.       — Ему было шесть лет, когда мы кочевали по сильно южным местам. Тогда уже стало понятно, что выкосило весь мир, а не только несколько стран или континентов, как мы раньше надеялись. Наверное, когда-то в тех местах были дикие джунгли или лес, но к нашему приходу осталась выжженная пустыня. Ни еды, ни воды. Такие необитаемые участки мы уже видели, и старались их побыстрее пересечь в поисках какого-нибудь бывшего города. Там, где раньше жили люди, всегда находились припасы. Эллисон, пользуясь моментом, хмурит брови и недовольно кивает. Будучи медийной личностью, она постоянно освещала в своих публичных выступлениях тему экологии — сперва по сценарию, а затем всерьёз увлеклась изучением того, какой след после себя оставляют крупные города.       — Но эта пустыня оказалась слишком огромной, на несколько дней пути, — переведя дыхание, продолжает Аврора. — Там было невыносимо душно, наша вода закончилась на вторые сутки. Мы с Пятым знали, что нужно просто собрать все силы и перетерпеть, скорее добраться до «обитаемых» мест. Но попробуй объясни это маленькому ребенку, который сильно хочет пить… — голос ее угрожающе дрожит. — Пятый тогда ушел на разведку, чтобы понять, где можно срезать дорогу и где ближайший город. Я осталась с сыном, но меня просто рубило от обезвоживания, усталости, и постоянных истерик Ричарда. Чтобы его отвлечь, я предложила ему побегать «поиграть в папу», исследовать местность. Я не знаю, заснула я, или потеряла сознание… Когда очнулась, его уже не было нигде в поле зрения. Я пошла искать, и нашла… — Аврора запинается на мгновение, не то всхлипывая, не то задыхаясь, и непроизвольно сжимает кулаки добела. — Он убежал на другую сторону, где уцелели какие-то дикие растения. Он, наверное, нашёл там эти чёртовы ягоды и хотел выпить из них сок… Это была белладонна. В разрушенном до последней травинки мире сохранились, блядь, смертельно ядовитые ягоды! Она уже не может сдерживаться. Обхватив руками безвольно поникшую голову, она вцепляется пальцами в волосы, точно отчаянно желая физически вырвать из себя невыносимо болезненные воспоминания. Эллисон обескуражено застывает. Она хочет поддержать, помочь, но боится даже дотрагиваться до сестры, казавшейся сейчас особенно хрупкой. Худое тело Авроры подрагивает от сотрясающих его сухих рыданий. Лавина боли, страха и вины, сдерживаемая долгие годы, рушится на нее, заставляя нутро болезненно сжиматься в панических спазмах. Ей кажется, что скорбь беспощадными потоками кислоты заливает душу, разъедает застывшее нутро, заново калечит все её существо, пробираясь в самую сердцевину. Её плечи дрожат в такт всхлипам, которые становятся все тише и реже, затухая в повисшей трагичной тишине.

***

      — Надо покурить, — отрешенно бормочет Аврора пятнадцатью минутами позже, немало изумив сестру. Скорее на автопилоте, Эллисон извлекает из внутреннего кармана пиджака пачку вишнёвого «Капитана Блэка» и протягивает девушке. По небольшому помещению в считанные мгновения распространяется терпкий, кисло-сладкий аромат и молочная пелена плотного дыма. С непривычки затянувшись слишком резко, Аврора кашляет от едкого дыма. Эллисон терпеливо ждёт. Перед тем, как закончить свою историю, Ава в последний раз вдыхает горький чад, до едва уловимого головокружения втягивая в себя воздух.       — С того момента Пятый стал одержим идеей вернуться назад, — почти ровным, разве что, осипшим голосом подводит итог она. — План найти или создать что-то в этой реальности с концами рухнул, и он выдумал новый. Он бесконечно считал, почти не спал, бросался писать уравнения в любую минуту на любой поверхности, как помешанный. Мы тогда были где-то в Европе, наверное, потому что он нашёл целые подземные погреба выпивки. Виноградники, Испания... черт знает, — девушка морщится от одних только воспоминаний. — Он болезненно пристрастился к алкоголю, глушил им и сон, и боль, и неудачи в расчётах. Я пыталась отговаривать, но он отмахивался или огрызался — по настроению. Сейчас, десятки лет спустя, я понимаю, что должна была быть постоянно рядом, поддерживать и верить: в него и в его новую цель. Сделать ее нашей общей, а не дать ей окончательно нас развести. Но тогда у меня совершенно не было сил. Даже на то, чтобы это понять. И уж точно не было на то, чтобы это выдержать. После очередной ссоры я просто ушла, а он меня не остановил, — Седьмая конвульсивно выдыхает, переводя дыхание после долгого рассказа. — Вот так просто и бесславно закончилась наша история. Даже на Шекспира не тянет, там все хоть красиво и эпично страдали, а мы только упорно замалчивали проблемы и обиды, как два барана.       — И как... куда ты дальше пошла? — выдавливает Эллисон, все еще переваривая полученную информацию, которая, ни много ни мало, перевернула весь мир в её глазах.       — Скиталась, — уклончиво отвечает Аврора. — К развалинам мира я уже адаптировалась, это было почти привычно. Потом нашла помощь. А потом Пятый втащил меня сюда. Эллисон погружается в задумчивость, собирая мысли для какого-то важного вопроса, который тревожит ее уже несколько минут и крутится на языке. Она озадаченно потирает изящную переносицу и обращается к сестре:       — Ты спрашивала меня, передались ли способности Клэр, — припоминает Третья. — К чему это? Ричард, он… он что-то умел? Аврора, не готовая к такому вопросу, неопределенно ведет худым плечом и напрягает болезненно потревоженную память.       — Сложно объяснить. Он будто взял наши силы, и отразил их необычным способом, — тянет она.       — Это как?       — Пятый перемещается — то есть, грубо говоря, двигает себя в пространстве или времени. А Риха как будто двигал время вокруг себя. Неуправляемо, конечно. Года в два он так сильно испугался ночью, что остановил все движение вокруг. И никто не мог понять или объяснить, как вернуть обратно. Несколько дней мы втроём жили в абсолютно замершем пространстве. Солнце не вставало, ничего вокруг не шевелилось. Ни ветра, ни шороха. Эллисон хмурится и невольно приобнимает себя за плечи. Ей явно неуютно, и вряд ли дело в озорном вечернем ветре, который продувает небольшое помещение.       — Звучит довольно жутко, — признаёт она. — Как вы это решили в итоге?       — Сами не поняли. Вдруг в один момент все снова запустилось, как с паузы сняли. Пространством комнаты завладевает смысловая пауза.       — Я в шоке. Я… мне очень жаль, — выжимает из себя Третья. — Я даже представить не могла, что ты пережила, и каково тебе. Прости меня за мои слова, я…       — Ты не знала, — прерывает её Седьмая. — Никто не знал. Это какая-то негласно запретная тема.       — Как и любые чувства в нашей семье, — мрачно подмечает Эллисон. Взгляд Авроры исполнен грустью и сопереживанием. Она прожила под сводами Академии достаточно, чтобы, пусть и невольно, но перехватывать взгляды "старших" сестры и брата. Ей вообще думалось, что надо быть слепым, чтобы не заметить, насколько особые отношения связывали Номера Один и Три. Но, они были общепризнанными любимчиками, коронованными лидерами «Академии Амбрелла», всегда в авангарде и на пьедесталах. Они были настолько безупречными, и так опасались утратить эту привилегию в суровых глазах Реджинальда, что не позволяли своим трогательным юношеским чувствам проявиться. Быть может, хоть сейчас они, наконец, смогут расслабиться? Не у всех же за спиной багаж из десятилетий, проведенных на руинах мира, нечеловеческая боль потерь, и… противоречивая буря подростковых гормонов.       — Я думаю, вам стоит честно поговорить, — звенящим голосом произносит Аврора, привлекая внимание поникшей Эллисон. — Хотя бы сейчас. Хозяйка комнаты косится на настенные часы, но обе понимают, что речь не о приближении к полуночи. Речь о тех трёх днях, которые, в худшем (но вероятном) случае, отведены этому миру. Эллисон неловко кивает.       — Как ты?       — Лучше. Правда, — заверяет её Аврора. — Я столько лет носила это в себе, что сейчас, выпустив, будто бы… будто наконец признала, что все это было на самом деле. Спасибо, что выслушала. Для меня это важно. Когда дверь за Эллисон закрывается с негромким пристыженным скрипом, Аврора шумно выдыхает и сползает с постели на пол, зарываясь пальцами в волосы. Все происходящее за последние пару часов кажется ей чем-то невероятно далёким, отстраненным, словно прошло уже много лет, а не один вечер. На ватных ногах Седьмая спускается вниз, в пустующую гостиную. Она надеется никого не встретить, но, стоит звенящей тишине ударить по ушам, как она уже жалеет, что все разбрелись. На стеклянном столике лежит самокрутка, легкомысленно оставленная Клаусом. Аврора, недолго думая, затягивается терпким табаком, снова заходится грудным кашлем, и наконец возвращается ощущениями в этот мир и в свое тело, которое дрожит от холода и стресса.       «Сегодня особенный повод» — думает она, трясущимися пальцами откупоривая поблескивающую за баром бутылку виски. Три дня до конца света — достаточно особенный повод. Как и разбереденная рана на сердце, как и исчезновение Пятого, как и вообще всё, что стряслось за эти безумные сутки. Девушка морщится, когда огненная жидкость непривычным покалыванием облизывает пересохшее горло. Досадно, что это тело потеряло все наработанные за тридцать лет скиллы, в том числе абсолютную атрофию к восприятию алкоголя. Времена, когда найти погреб с вином было проще, чем не пересохший колодец, наложили свой отпечаток на организм. Который теперь, по всей видимости, решил полностью обновиться до «заводских настроек», и выдать реакцию уже с первого опрокинутого залпом стакана горячительного. А потом со второго. И третьего.        Шаг, которым Аврора пересекает гостиную, не слишком твёрд — опять же, с непривычки. Голос в звенящей тишине звучит отрывисто, и почти не дрожит.       — Знаешь, я всегда чувствовала такую сильную вину, что всё время забывала сказать тебе, что ты мудак, — сообщает она портрету над камином, выпуская в него струю дыма и наблюдая, как тот клубится на уровне нахально глядящих с картины глаз. — Отстранённый, неспособный к диалогу мудак, который вообразил себя слишком крутым, чтобы опускаться до человечности. Есть же дела поважнее — например, весь мир, кроме тех, кто рядом с тобой. Аврора почти шипит на портрет, напряженно и озлобленно смотрит в знакомые до каждого штриха глаза.       — Ты похож на отца, ты в курсе? — едко выпаливает она. — Ты всю жизнь бегал от малейшего сходства с ним, но ты абсолютно такой же. Считаешь, что проявить эмоции — это слабость. Что, если проблемы замалчивать, то они как бы не существуют, — она делает характерный наигранный жест руками, разводя их в стороны, отчего ее окружает дымная пелена, сквозь которую она подходит совсем близко к изображению Пятого. — Так вот, у меня для тебя плохие новости. Слабак — это ты. Сила была не в том, чтобы не говорить о Рихе, а в том, чтобы пережить это вместе. Но ты и этого выразить не смог. Седьмая почти с презрением сверлит безмолвного собеседника плывущим взглядом. Портрет не отвечает ей, но смотрит так же снисходительно, как если бы сам Пятый сейчас стоял здесь.       — А я еще боялась разбить тебе сердце напоминаниями, — с горечью восклицает Аврора, отпрянув назад, и лицо ее искажается гримасой боли и разочарования. — Господи! Нет у тебя никакого сердца! Последние слова срываются с её губ каким-то хриплым вскриком, который тонет в оглушительном звоне стекла. Серьёзное мальчишеское лицо обдает россыпью осколков, а остатки алкоголя стекают по холсту, прочертив борозды, похожие на слезы. На какой-то шальной миг мир коварно вертится в затуманенных глазах, и Аврора кидается к балкону за спасительной порцией кислорода. Ее беспощадно трясёт, и она упирается руками о перила, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Внизу, кажется, кто-то возится. Непривычно-ностальгически. Раньше их постоянно караулили какие-то особо рьяные фанаты: ловили у дверей, копались в мусорке, даже пару раз пытались вскарабкаться по стенам Академии, пока Реджинальд не установил по периметру гигантское ограждение, увитое колючей проволокой, словно диким плющом. Слегка нагнувшись вниз, Аврора видит смутное движение — или это разморенное алкоголем и темнотой зрение подводит ее, и ей кажется, что на заднем дворе мелькает широкополая шляпа. Мелькает, и тут же исчезает в мрачных объятиях полуночи, как мираж воспалённого воображения. Стоя на балконе и вдыхая пробирающий до костей ночной воздух, Аврора наблюдает, как терракотовый остаток сигареты бесславно кружится вдоль каменной стены. Ей кажется, что сегодняшним вечером она оборвала все болезненные нити, которые привязывали ее к Пятому. И, пусть эта рана кровит, но она заживет, если прекратить постоянно колупать ее, возвращаясь к этому снова и снова.       — Эй, — негромкий хриплый голос обжигает спину Авроры, пока она пытается спрятать невольную и слегка пьяную улыбку под копной волос. — Кажется, ты задолжала мне разговор по душам за стаканчиком, Принцесса.