ᴍʏ ɪᴍᴍᴏʀᴛᴀʟ

Дождь из пепла льётся из глаз

Чёрная бездна смотрит на нас

Дальше не будет дороги другой

Если ты в пекло, я — за тобой

Би 2 — Пекло

То, что «стаканчиком» дело не ограничится, Аврора понимала уже тогда, когда наполовину опустошенная бутылка премиального отцовского виски разлетелась осколками под нестройное хихиканье. А уж, когда в стихийных поисках горячительной добавки такси выплюнуло их возле какого-то комплекса заведений, сомнений не осталось.       — Боже, я думала, после того случая ты ни к каким мотелям близко не подойдешь, — поморщилась Аврора, приглядываясь к неоновым вывескам.       — Во-первых, мы здесь ради выпивки, которую продают на вынос после полуночи, — авторитетно заявил Клаус. — А, во-вторых, не слишком уж и плохо было в том мотеле, после твоего прихода. Аврора только фыркнула. Напоминание о том дне показалось ей не совсем уместным, хотя больше она не испытывала жгучего стыда за свою порывистость. В криво присобаченном к мотелю полуподвальном баре царило оживление, но, с негромким перезвоном входного колокольчика стало угрожающе тихо. Под шквалом подозрительных косых взоров белобрысого бармена и пары пьяниц-полуночников они опрокинули по стопке отрезвляюще холодного «Ягермайстера» и заказали по крепкому коктейлю. Разговор не клеился от слова «совсем». Аврора упорно изучала исцарапанную столешницу, не поднимая глаз. Судя по сальным ехидным взглядам, которые на нее бросали местные завсегдатаи, Клаус здесь был далеко не в первый раз. И, вероятно, всегда в разной компании.       — А других мест для душевных посиделок не найдется? — понизив тон, поинтересовалась Седьмая, неуютно оглядываясь вокруг. Клаус покачал головой, с прищуром разглядывая содержимое своего стакана.       — Есть парочка баров в центре, но туда ночью только по предварительной записи, хорошо, если за неделю. В остальных местах наливают такую мешанину, что потом век не проблюешься, если вообще выживешь, — недовольно протянул он, продолжая внимательно изучать ничем не примечательный бокал с выпивкой, и наконец с возмущением подытожил: — Мне кажется, они туда плюнули.       — С чего бы?       — Видишь вон того бармена? — лукаво шепнул Четвёртый, едва заметно кивая в сторону стойки, из-за которой на них почти в открытую пялился юноша. — С виду такой тихоня, но просто обожает кожаные плётки и кляпы, а ещё жуткий собственник. И я это не из газет знаю…       Аврора поперхнулась своим напитком, который отдаленно напоминал сильно разбавленный «Олд фешен».       — Ну так, может, пойдем отсюда? Пока, чего доброго, от ревности сюда копов не пригнали.       — Не, полицию сюда не вызовут, — лениво бросил Клаус, подперев щеку ладонью. — Их сразу прикроют по всем статьям, так что лишний раз высовываться не будут. Но вот нахаркать в коктейль — запросто. Могут еще подмешать чего-нибудь… если не уже. Обстановка не располагала к чему-то позитивному, но Аврора невольно улыбнулась, поднимая взгляд на брата.       — Наверное, не судьба нам нормально поговорить накануне апокалипсиса.       — Кто это тебе сказал? — тут же вскинулся Клаус, азартно приняв вызов, и не самым твердым шагом отправился к стойке, жестом руки призывая Аврору оставаться на месте. — Минуту. Я разберусь. Девушка внимательно наблюдала за его коротким перфомансом у бара, не решаясь глядеть по сторонам. Развязной походкой он приблизился к стойке, перегнулся через неё, как «свой», и о чём-то защебетал с барменом. Тот сперва хмурился, строил из себя обиженную овечку, а затем довольно ухмыльнулся и выставил перед Харгривзом несколько предметов. Тот льстиво кивнул и почти танцующим шагом вернулся к Авроре.       — Наша личная бутылка неплохого рома, — словно товар на аукционе, представил он свою ношу и, рисуясь, ловко перебросил ту из одной руки в другую, бережно похлопав по этикетке. — Запечатанная, что главное. Разглагольствуя, он на мгновение озадачился и провел ладонью по кудрявым вихрам.       — Правда, я потратил на неё последние деньги, так что посиделки сегодня не домашние, а выездные.       — И где мы будем это пить? — с подозрением уточнила Аврора. — Меня скоро разденут взглядом из-за углового стола.       — Вуа-ля, — Клаус почти торжественно продемонстрировал ключ. — Персональный кабинет психологической разгрузки на этот вечер.

***

Аврора чувствует облегчение, когда маленькое помещение номера обдает ее приветственным дыханием пыли и ленивым гулом вентиляции.        Девушка выдыхает, почти с упоением приземляясь на пружинистую пыльную постель. То ли так действует побег от липких взглядов посетителей бара, то ли выпитое наконец догнало и разлилось по телу приятным расслаблением. Становится невесомо и достаточно тепло, чтобы сбросить плотное пальто и остаться в позаимствованной еще вчера рубашке Пятого. Его вещи сидели на ней куда свободнее, чем собственные старые. Сквозь полуприкрытые веки она наблюдает за тем, как ловко Клаус наполняет казённые стаканы трофейным ромом. Интересно, он всегда так воодушевленно радуется перспективе как следует напиться, или присутствие Седьмой хоть сколько-нибудь влияет на его состояние?       — Ну, а теперь, за тебя. За всё, что ты пережила, и за колоссальную силу, спрятанную в этом хрупком с виду человеке, — произносит он почти нежно, и едва ощутимо касается рукой ее щеки. Тут же отдергивает ладонь, смутившись, и лишь незамысловато салютует стаканом, опускаясь в кресло напротив. Аврора без восторга поддерживает тост и опрокидывает свою порцию. Сладкий ром мягкой пеленой обволакивает язык, оставляя приторный шлейф, который неудержимо хочется закусить чем-нибудь горьким. Но из опций только пачка чипсов, любезно предоставленная заведением в качестве комплимента. Усмехнувшись возмущенному треску открывшейся упаковки, она сиюминутно вспоминает, как однажды под прикрытием осталась в люксе отеля «Белладжио» в Лас-Вегасе, где один только туалет был размером с весь сегодняшний номер. Но даже там, в окружении рафинированной глянцевой роскоши, она не чувствовала себя так уютно, как здесь.       — Не могу избавиться от ощущения, что всё это было напрасно, — тяжко вздохнув, признает Аврора. Четвёртый вскидывает вопросительный взгляд, ожидая пояснений, но девушка уже подцепила волну ностальгии, и сожаление накрыло её приливной волной.       — Мне так жаль, что я тогда ушла, — с горечью выдает Седьмая. — Столько… столько ужаса и боли можно было бы избежать. Для всех. Кажется, к глазам подкатывает предательская солёная пелена (спасибо, пубертатный организм!), но Клаус мигом оказывается рядом и ободряюще перехватывает ее ладонь.       — Эй, слушай, мы все делали то, что когда-то считали правильным. Главное, что сейчас ты здесь. Аврора отирает влагу с глаз краем рукава и говорит чуть тише, слишком пристально изучая щетинистый ковёр, выглядывающий из-под кровати.       — После того, как все это произошло там с ребёнком, я… поняла тебя. На какую-то жалкую долю, конечно, но почувствовала, каково это — просыпаться от чужих криков в голове, и постоянно ощущать, что рядом должен кто-то быть, но его нет. Мне кажется, я еще лет пять после этого не могла спать. Даже из-под опущенных ресниц девушка замечает, с каким сочувствием и болью смотрит на неё Клаус. Сколько бы Четвёртый ни отмахивался от остальных безнадёжным «ты все равно не поймешь», Аврора уверена, что он бы ни за что не пожелал, чтобы кто-либо из близких настолько его понял. Номер Семь судорожно сжимает в пальцах стеклянный стакан с остатками выпивки. Колеблется, мнётся. Вертит на кончике языка вопрос, который не покидает её головы с момента возвращения.       — А ты… ты можешь его увидеть? — сглотнув все накопленное напряжение, с надеждой шепчет Аврора.       — Нет, — он обреченно поджимает губы, уводя пристыженный взгляд в пол. — Наверное, из-за твоего перемещения во времени. Скрученные в тугой узел внутренности резко отпускает сжимавший их кулак страха и безумной, отчаянной иллюзии. На смену приходит разочарование — настолько горькое, что и закусывать не надо. Последний шанс помахал ей ладонью с надписью Goodbye. Она опускается на пол возле кровати и опрокидывает еще пару стаканов с ромом, даже не поморщившись.       — Слишком много моих переживаний для одного дня, — подводит итог Седьмая, прикладывая пустой стакан к глазу, точно подзорную трубу, и наводит его на Клауса. — Твоя очередь.       — Мы так не договаривались, — вяло отбивается Номер Четыре.       — Мы вообще не договаривались ни о чём, кроме того, что можем говорить честно.       — Ну, окей… — сдаётся он. — Когда я попал в прошлое, то угодил на войну. Сперва хотел рвать когти, но, во-первых, не знал, как, а, во-вторых… встретил кое-кого…       — Ты вернулся куда более серьёзным, — осторожно замечает Аврора.       — Я стал старше почти на год, — с невеселой усмешкой отмахивается он и инстинктивно покручивает в пальцах свисающий с шеи медальон. — На войне год за десять, а, когда теряешь человека… только тогда понимаешь, как это всё глупо, беспощадно, и бессмысленно.       — Вы были близки, — утвердительно заявляет Седьмая.       — Он был тем, кто оказался рядом. Тем, кто поддержал, несмотря на мое состояние и то, какую чушь я нес — про то, что меня здесь быть не должно, что это какая-то чудовищная ошибка. Сначала я оставался из страха, а потом уже из-за него. Но я так и не вытащил его… Целый, мать его, год провёл там, и не решился. Он звучит бессильно-виновато. Поглядывает на Аврору урывками, сверяясь с её реакциями, будто боится спугнуть неосторожным словом.       — Год это весьма серьёзно, — зачем-то роняет Аврора, чтобы как-то заполнить звенящую тишину и разрядить обстановку. — Ты как-то говорил, что твои самые долгие отношения длились четыре месяца.       — Мои самые долгие отношения длятся уже почти тридцать лет, — поправляет её Клаус, наконец глядя прямо в глаза с уверенной, дразнящей улыбкой. — Или ты думала, что я вот так просто забуду все то, что было в детстве? Это же… это буквально все, на чем я держался. Аврора теряется на мгновение, которое стоит ей выпущенного из пальцев стакана.       — И, между прочим, тогда ты так и не дала мне своего ответа, — напоминает Четвёртый, не отводя пристального взгляда от собеседницы. — Так что, знаешь ли, для меня вопрос оставался открытым.       — А, может, я тогда и не решила. Она шепчет это одними губами, но отражённый в лазоревых глазах огонёк крохотной искрой перебрасывается на Клауса, распаляя в нём неожиданный шквал эмоций. Второй стакан разлетается дождем брызг, встретившись с дальней стеной номера. Его владельцу срочно понадобились обе руки, чтобы одним порывистым жестом притянуть к себе не слишком сопротивляющуюся девушку. Сидя на его коленях, Аврора вбирает каждый томный взгляд густо-зеленых глаз. Проводит пальцами по знакомым чертам, огибая их, на миг замерев возле изящной линии рта.       «К чёрту», — только успевает обронить она в собственных мыслях, и позволяет ему уничтожить последние ничтожные миллиметры между их губами. Когда граница дозволенного стирается, Клаус почти вцепляется в хрупкое тело, сминая его жадными объятиями. Аврора податливо льнет к его часто вздымающейся груди, проводит ладошкой по татуировке на выступающей ключице, и мягко трется носом об угловатую щеку. Ее нежные пальцы путаются в тонкой металлической цепочке, и она было отдёргивает испуганно руку, но Номер Четыре перехватывает подрагивающую кисть. На мгновение отстраняется, чтобы ещё раз свести их взгляды, синхронизировать рваное тяжёлое дыхание, и резким рывком сорвать со своей шеи ломкую металлическую нить. Жетон, болтавшийся на ней, с тихим звоном ударяется об пол. Аврора даже замутненным сознанием понимает, что это далеко не простой жест. Она обхватывает ладонями его лицо и приподнимает, заставляя поймать ее трогательно благодарный взгляд. Волна её пшеничных кудрей скрывает их бессовестно-неуместно улыбающиеся лица.       — Ты же под кайфом, да? — свистящий шёпот сдавливает ей горло, когда она пользуется секундной паузой, чтобы перевести сбившееся дыхание. В лазурных океанах круглых глаз плещется надежда, пока не встречается с безапелляционным ответом.       — Трезв, как никогда в жизни. Обнаженная правда режет по живому, вновь толкая Аврору к краю пропасти, устоять на котором уже не видится возможным. И она послушно срывается в эту бездну, перехватывая инициативу, плотнее прижимаясь к крепкому мужскому торсу, и накрывая разбитые губы властным поцелуем. Она тянется назад совсем чуть-чуть, невесомо отталкиваясь босыми ногами от ненужной точки опоры на ледяном полу. Клаус подаётся следом за ней, словно желая слиться в единое целое, не отпускать ни на мгновение. По деревянному полу грохочет кресло, отдаваясь стуком в висках Авроры. Она жмурится в ожидании падения, но Четвёртый удерживает её, наклоняя вниз, чтобы воспользоваться своим положением и провести языком нахальную влажную линию вдоль шеи. Он вздрагивает, ощущая губами вибрацию ее первого слабого стона. Да что же она с ним делает? А Седьмая просто вслепую отдаётся чувствам, которых жаждет тёмная сторона ее души, убегает всё дальше от реальности. Если она хоть на секунду задумается, хоть на миг отвлечется от пульсирующего внутри напряжения, то немедленно кинется прочь, глотая слёзы, сгорая от стыда. Поэтому она не отвлекается, а бросается навстречу. Требовательно обвивает руками шею парня, и в ответ на его немой вопрос увлекает за собою вниз, на щетинистый ковёр возле кровати. Аврора сама не замечает, как избавляется от остатков одежды. Её худое тело прикрывает только большая белая рубашка, добрая половина пуговиц которой уже сорвана и раскидана по полу. Клаус ловит её прямой взгляд, смотрит пристально, в упор, с трудом восстанавливая ритм дыхания. И не нужно обладать даром чтения мыслей, чтобы понять, о чём он её спрашивает. Аврора отвечает томным жалобным вздохом, подаётся вперед, протягивая руки, и часто-часто кивает. Он притягивает её к себе ближе — властно, но мягко, как напуганного ребенка. И она, подчиняясь, так же робеет, поднимая на него несмелый взгляд.       — Ты уверена? Его голос звучит глухо и надсадно, но одновременно осторожно, будто с бережной нежностью. Тут даже не скажешь, кто больше боится — смятённый Клаус или невольно дрожащая Аврора, которая протягивает ему руку ладонью вверх. Их знак доверия из детства.       — Как никогда в жизни. Прежде, чем его окончательно срывает, он успевает подумать, что сходит с ума. Дьявол, он ненормален. Так нельзя реагировать на девушку, на сестру, чёрт побери.       «Заткнись», — велит он голосу в своей голове прежде, чем весь окружающий мир уходит в небытие, растворяясь в бешеном стуке двух сердец, в тяжелом горячем дыхании. Томительная жажда слабости и ласки толкает Аврору навстречу уверенному, но бережному движению Четвёртого: он укладывает её на лопатки и скользит руками вниз по бледному телу, оглаживая судорожно сведённые бёдра, худые колени и поджатые ступни. Придвигается к ней вплотную, перехватывая ладони и переплетая их пальцы.       — Тш-шш, — успокаивающе мурчит он, не отрывая от неё взгляд невозможных тёмно-мятных глаз. — Дыши. Я здесь, рядом, — тихо уверяет он, касаясь кончиками пальцев её подрагивающих век. Аврора послушно закрывает глаза. Слышит, как поскрипывает кожа его манерных штанов, и старается абстрагироваться от всего вокруг. Один маленький шажок навстречу грядущей боли. Один глубокий вдох, чтобы помочь пережатым мышцам расслабиться. Она никогда не думала, что придётся пережить этот момент снова. Стоит ей ощутить его внутри, как из головы напрочь выбивает все мысли, а место их занимают резкие, отрывистые приказы внутреннего голоса, подогреваемые каким-то древним инстинктом, заставляющим всё тело дрожать, а из горла вырываться сдавленному стону.       — Прости, прости, — жарко, сбивчиво шепчет он, огибая влажным поцелуем её ухо. Жёсткий ворс прикроватного коврика царапает ей спину, а она впивается ногтями в напряженные, мерно двигающиеся плечи Клауса, до крови закусывая нижнюю губу.       «Будет больно. Не бойся», — молнией проносится бархатный чужой голос в пульсирующем сознании, и Аврора от неожиданности вцепляется в подвернувшуюся ножку кровати, ломая ногти об жесткое дерево.       Какого чёрта это воспоминание делает в её голове сейчас? Интуитивно убегая от непрошеных мыслей, она резко подается вперед, обвивая руками и ногами сильное тело. Морщится и тихо выстанывает разрывающую боль, Перехватывает ртом утробный рык, вырвавшийся из горла Клауса, и испытывает при этом какое-то звериное хищное удовольствие. В этом странном, незнакомом чувстве растворяется и отступает ноющая боль, уступая место жадному желанию. И вот уже Аврора требовательно выгибается ему навстречу, шире разводя бёдра, дразняще скользит ими, заставляя парня двигаться быстрее, и рвано, отрывисто заглатывать горячий воздух. Она не оставляет ему и секунды передышки: чертит языком беспорядочные линии по его шее, оставляет жгучие полосы от ногтей на выгнутой спине. Хитро улыбаясь в рельефное плечо, ловит глубокий судорожный вздох и слегка сжимает мыщцы изнутри, вынуждая его остаться в ней. Номер Четыре дёргается, до скрипа половиц вжимая Аврору в пол, и кончает с хриплым протяжным стоном. Без сил опустившись рядом, Клаус упирается взмокшим лбом в ее ключицу и бессвязно перебирает слова, пока она осторожно ерошит его непослушные тёмно-шоколадные вихры. А его рука уже скользит вниз, вдоль по разгоряченному телу, ловко огибает внутреннюю линию бёдер, плавно проникает внутрь и вдруг замирает. Выдохнув комок напряжения, Аврора распахивает глаза, пытается поймать взгляд Четвёртого. Он смотрит на неё рассеянно, пьяно, но с какой-то кристально искренней сумасшедшей нежностью. И совсем немного — со смущением.       — Принцесса… — только сипло выдыхает он и подносит к лицу подрагивающую ладонь, на кончике которой металлически поблескивает пара густо-красных капель. Он, конечно, понимал и до этого. Но до конца осознаёт только сейчас, когда растирает по своей коже кровавый след. Вспоминает, как в самых смелых подростковых фантазиях мечтал об этом моменте, и неосознанно упивается им, плотоядно облизывая собственные пальцы.       Ну, точно, ненормальный, больной ублюдок.       «Он самый». От её терпкого вкуса кружится голова, едет крыша, срываются тормоза. Терзая хрупкое девичье тело влажными ненасытными поцелуями, он погружает в неё пальцы, издевательски изводит, заставляя плавиться от предвкушения, но в последний миг отступает. Аврора до ссадин ёрзает голыми лопатками по измочаленному жёсткому ковру, закусывая сжатые добела костяшки пальцев, и нетерпеливо стонет, изгибаясь навстречу дразнящемуся Номеру Четыре. Она капризно хнычет, ударяя ногами по полу, требовательно притягивая его за шею к себе, всем заведённым телом просит завершить начатое. И эти кошки-мышки вновь невольно напоминают ей того, кто регулярно заставлял ее выть и скулить от вожделения.       Не сравнивай, не сравнивай. Не смей. Она, кажется, даже сжимает кулаки и зубы от бессильной злости, но вожжи контроля давно отпущены, и собственное бессознательное играет с ней жестокую шутку, увлекая в чертоги неприкосновенных для рассудка тем.       Они совсем разные. Клаус будто спрашивает разрешения, даже когда действует на порыве. Пятый никогда ничего не спрашивает. Он берёт своё, заставляет подчиняться, и наслаждается этой властью. Не успокаивается, пока не сорвёт с искусанных от нетерпения губ вожделенный гортанный крик. Клаус осторожный, а Пятый импульсивный, раскованный, больше склонный к жёсткости. Наедине с ней он сбрасывает все маски, и обнажает свою неистовую натуру, для которой не существует слова “нет”. Клаус здесь, а Пятый там. Запредельно далеко и невыносимо близко, на расстоянии вытянутой руки и целой жизни.       «Моя, моя, моя!», — бешено нашептывает изнутри этот далекий голос, почти физически обжигая воспалённый чувствительный слух.       — Твоя, только, всегда, — в полубреду вторит ему Седьмая, задыхаясь. За плотно сжатыми веками Авроры взрывается вселенная, рассыпаясь разноцветными точками и разливаясь теплом по обессиленному телу. Поддаваясь этой сладкой истоме, она дрожит и срывается на крик, который жадно перехватывает губами Клаус. Зачерпнув пустоту в воздухе, её вытянутая рука безвольно падает на пол.       — Всегда была и будешь… — еле слышно шелестит настоящий, живой, севший голос рядом с Авророй. Грустно. Обречённо. Надломлено. Она поворачивает голову и мажет беглым взглядом по дышащему ей в плечо Клаусу. Он смотрит на неё открыто, как-то по-щенячьи преданно, с нескрываемой печалью осознания. Медленно, но верно это самое осознание догоняет и её саму. Она всё-таки сравнила их. Она даже вынесла вердикт. И она сделала это вслух. Невеселый смешок Клауса звучит как-то зыбко, оторвано от всей атмосферы, беспощадно режет спёртый воздух и вышибает в реальность.       — Мне что-то нехорошо… — на автопилоте бормочет Аврора, вслепую нашаривая одежду и с трудом пытаясь подняться, чтобы выйти из номера. — Я сейчас вернусь. Она даже не пытается унять крупную дрожь, которая беспощадно разбивает ее тело. Доходит — если не доползает — до ближайшей скамейки, и грузно оседает на влажные от недавнего дождя доски. Про «нехорошо» она не соврала. За вычетом морального состояния на грани между астралом и истерикой, ее колотит от кожи до самых костей. Поврежденная промежность отзывается на любое движение ноющей болью. Начинающееся похмелье отдаётся низким гулом в затылке. В неосознанном порыве согреть руки Аврора прячет их в карманы накинутой куртки, и, наткнувшись на смятую пачку сигарет, с удивлением обнаруживает, что впопыхах схватила пальто Клауса.       «То, что нужно», — вспышкой мелькает в сознании, пока далеко не с первой попытки чиркает огонек на зажигалке, подпаляя краешек бумажной оболочки. Одна, вторая, третья. Когда ты успела стать заядлой курильщицей, дорогая? Явно не в тот момент, когда переспала с единственным человеком, который всегда относился к тебе искренне и трепетно. Помнится, когда-то давно, еще на развалинах мира, найти уцелевшую сигарету было настоящим чудом, которое бережно хранилось до холодных времен. И тогда, прикуривая от разожженного костра, чтобы хоть как-то согреться изнутри, ты неизменно слышала возмущённое бурчание Пятого. Запах табака он не переносил так же, как старик Реджинальд — кофе. Поймав себя на попытке ностальгически улыбнуться, Аврора злится и больно щиплет себя за запястье. Опять вольное течение мыслей неизменно несёт её к воспоминаниям о Пятом, хотя намеревалась она подумать совсем о другом! Ей вдруг становится страшно. Не за себя и свой необдуманный поступок, а за Клауса, которого она оставила в томительном одиночестве, улизнув под покровом очевидно надуманной чуши. Не подумает ли он, что она просто сбежала, что жалеет о произошедшем? Даже, если это правда. Он ведь не заслуживает такого отношения. Даже, если бежит она не от него, а от себя. А, может, он просто поймет ее? Может, сейчас он в такой же прострации, сидит в объятиях привычной темноты и вполголоса переругивается с Беном? Ему явно не впервой переступать черту, и все же, за всеми этими гранями он ухитряется удержаться. У него ведь тоже была первая сигарета, первая таблетка, первая женщина, первый… мужчина? Кажется, он говорил о парнях в контексте отношений. Боже, да к чему это вообще сейчас? Аврора с бессильным стоном роняет отяжелевшую голову на руки и тупо смотрит на плывущий под ногами асфальт.       — Выдалась поганая ночка? Негромкий низкий голос, разорвавший ночную меланхолию, бьет по ушам, как резкий капризный окрик будильника. Встрепенувшись, Аврора вскидывает нервный взгляд на источник звука. Со стороны это больше напоминает судорогу.       — Ты следишь за мной? — настороженно спрашивает она, будто бы даже не удивляясь появлению знакомого силуэта в тусклом отблеске ночных фонарей.       — Нет, — невозмутимо сообщает горе-сталкер, едва пряча улыбку под широкополой шляпой. — Я просто знаю, где ты. Он ведёт себя странно даже для маньяка, которым (Аврора уже не сомневалась) он и является. Он не придумывал правдоподобных причин своего преследования, и держался так, будто все происходящее абсолютно нормально. Волей-неволей, Аврора даже перенимала его настрой. Ну, или просто окончательно атрофировалась к чувству опасности.       — Слушай, мне не до пространных бесед, — устало отмахивается она. — Я натворила невероятной херни, и понятия не имею, что с этим делать. Если ты собирался меня ритуально прирезать, сейчас самое время. Я даже сопротивляться не буду. Парень с наигранным разочарованием цокает языком, примеряясь к её словам.       — Без сопротивления не интересно, — выносит он вердикт, который даже не кажется Авроре придуманным. — А вот невероятная херня — это вполне по моей части. Она безо всякого энтузиазма мечет наверх оценивающий взгляд. Шутливый интерес. Ехидная ухмылка. Сплошная картинка, за которой невозможно хоть сколько-нибудь разглядеть, каковы его истинные мотивы.       — Ты, что, мой ангел-хранитель? — фыркает девушка. — Тогда ты проебался по всем фронтам, и ты уволен. Он усмехается. Непонятно, чему больше — то ли идиотскому подколу, то ли сравнению.       — Нет, я не ангел. Скорее даже, наоборот.       — И что тебе от меня надо, дьявол? — в лоб интересуется она.       — Еще вчера я бы сказал, что у меня к тебе предложение. А сейчас я, скорее, попрошу о помощи. Аврора окидывает взглядом незнакомца, которого за последние дни видела чаще, чем собственную семью.       — Если ты думаешь, что вот это вот всё, — она демонстративно озирается по сторонам и возвращает взор в исходную точку, — хоть сколько-нибудь располагает к доверию и желанию помочь, то ты, скажем так, не в ладах с головой.       — Постоянно слышу эти слова, — ворчливо замечает парень, склонив голову набок. — Как неоригинально. Девушка даже не делает попыток изобразить страх или заинтересованность, и поднимается на ноги, зябко скрещивая руки на груди.       — Если ты не собираешься меня убивать, то я пойду, — со скучающим видом сообщает она. — Мне холодно. Он не отстраняется, чтобы уступить ей дорогу, но и не препятствует. Провожает пристальным взглядом шаткую фигурку, и в абсолютной тишине безлюдного переулка бросает:       — Передай привет братишке. От резких слов, хлыстом бьющих ее в спину, Аврору коробит не на шутку, она даже ускоряет шаг, почти бежит, попутно проклиная свою неуместную задиристость. Благо, не успела далеко уйти. Когда она судорожно хлопает входной дверью номера, в помещении уже горит свет и слышится приглушенная ругань. Только у Седьмой успевает отлечь от сердца, как из ванной комнаты высовывается встревоженный Клаус.       — Я уже собрался идти искать тебя по ближайшим пустырям и лесам, — укоризненно сообщает он.       — Препирался с внутренним голосом разума? — нервно усмехается Аврора в ответ, краем глаза высматривая в окне силуэт преследователя. Ни следа. Как сквозь землю провалился.       — Можно и так сказать, — скрестив руки, Четвёртый опирается о замызганный дверной косяк и пристально сверкает глазами из полумрака. — А я-то думал, что только парни в такой ситуации спасаются бегством. Теперь понимаю, как это всегда выглядело со стороны. Мне почти стыдно. И малость обидно. Он звучит вполне задорно, но за этой веселостью Аврора слышит хорошо знакомые нотки разочарования. Скорее всего, он просто рад, что она вообще вернулась, и это никак не компенсирует её позорного побега.       — Нет… Нет, что ты, — поспешно оговаривается она и смотрит виновато. — Просто мне правда нужно было продышаться. Слишком… слишком много всего за эти дни, нервная система этого тела не выдерживает. Она окидывает себя неловким взглядом, закусывает губу, изо всех сил пытается отшутиться и увести напряженный разговор в другое русло. Когда-нибудь потом она будет готова побеседовать со всем присущим ситуации драматизмом. Но не сейчас. Сейчас её действительно разрывает от количества пережитых эмоций.       — Меньше всего на свете я хочу чем-то тебя грузить, — заверяет её Клаус, подходя на опасно близкое расстояние. Прикосновение его тёплых рук к ледяному после ночного променада телу заставляет Аврору вздрогнуть. Мерное дыхание щекочет продрогшее ухо, когда он обнимает её и подтягивает к себе.       — Просто хочу, чтобы ты знала, что это было не просто так, — негромко сообщает Четвёртый. — И, что ты невероятная. Аврора благодарно утыкается носом в сильное плечо, глубже зарываясь в объятия. А на самом деле, просто боится, что он её поцелует. Боится даже не самого поцелуя, а своей непредсказуемой реакции. Она отстраняется, с озабоченным видом оглядываясь через плечо по направлению к выходу из номера. Заправляет давно и безнадёжно выбившийся локон за ухо, чтобы хоть куда-то деть дрожащие от напряжения руки.       — Я думаю, нам надо вернуться, — стараясь выглядеть серьёзно и задумчиво, осторожно говорит Аврора. — Пятый, он… он обещал что-нибудь придумать, и, я надеюсь, он не оставит нас на пороге конца света разгребать всё это самим. Клаус отвечает то ли горькой усмешкой, то ли разочарованным вздохом. Отступает на пару шагов и устало заваливается на кровать.       — А можно хотя бы пару часов поспать? — мельком сощурившись на часы, лениво ворчит он. — Я, знаешь ли, не молодею с годами. Да и транспорт пока не ходит, а денег на такси у меня нет. Если с первым аргументом можно было охотно поспорить, то второй звучал куда убедительней. Тащиться пешком в промозглой ночи через весь город, отмахиваясь от вездесущего похмелья и местных бомжей, виделось так себе перспективой.       — Если тебя что-то напрягает, то я могу улечься в кресле, — как бы между прочим роняет Клаус. Почему-то это замечание больно колет Аврору. Тонкая, но жёсткая игла вины вонзается под кожу и выпускает свой яд стыдливым смущением и волной неловкой нежности.       — Глупости какие, — сконфуженно фыркает она и, сбросив пальто, ныряет под одеяло, слишком поздно осознавая, что всё это было сплошной уловкой, на которую она наивно повелась. Хитрость у Харгривзов в крови, а актерскому таланту Клауса и вовсе позавидует даже лауреат "Оскара". Подчас невозможно различить, где заканчивается его многогранная личность и начинается образ, искусно вплетённый в саму его сущность. Он мог изобразить что угодно, но в том, как он смотрит на нее и как отчаянно целует, Аврора не сомневается. Где-то на хрупкой границе между реальностью и забытьем она цепляется за эту откровенность, как за единственное, что точно существует в этом карнавале безумия. Ей кажется, что в этот раз, выгибаясь на хлопковых простынях и пряча в разметавшихся по лицу влажных волосах сбитые стоны, она даже почти не думает о Пятом.