I think I'm falling for you

Они говорят очень долго, кажется, до трёх ночи. Поначалу были опасения, что это будет приносящий ужасный дискомфорт монолог о чувствах и страхах, но в глазах младшего внезапно отражается столько понимания и сопереживания, хотя у самого в голове чёрт знает что творится, а слова понемногу залечивают вручную вскрытые раны. Для Феликса история хёна раскрывается неспешно, шаг за шагом: как Чан, впервые только увидев яркое солнечное нечто несколько лет назад, отнёсся с предубеждениями к мальчишке, как волей-неволей сближался с ним, постепенно всё больше и больше проникаясь искренней открытостью и чистосердечностью младшего. Как прошлым летом Феликс приехал в лагерь расцветшим пятнадцатилетним юношей, и как в тот момент внутри старшего что-то на доли секунд замерло, позже начав нещадно тянуть и отзываться тупой болью в грудине. То лето стало тем самым переломным моментом в жизни Чана, после которого ему пришлось проходить через все круги ада, через все стадии принятия. Не каждый ведь день влюбляешься в своего близкого друга, который, к тому же, дарит смущённые улыбки на мимолётные комплименты девушек, будто нарочно игнорируя подобные вещи от парней. И, возможно, вся эта ситуация прошла бы для Чана проще, если и вовсе не бесследно, будь он в этот трудный период рядом с любящими, поддерживающими родителями в открытой для абсолютно любого человека Австралии. Но Чану всего шестнадцать и он резко осознаёт свою принадлежность к ЛГБТ-сообществу в агрессивном консервативном обществе Южной Кореи. Что может быть хуже? На протяжении целой смены его пожирали сомнения в себе, каждую ночь в тишине комнаты он задавался одними и теми же вопросами: действительно ли у него есть чувства к младшему? Или, может, в нём сыграла привязанность, из-за которой, встретившись спустя долгий год разлуки, он почувствовал тоску и радость облегчения, обманчиво принятые за влюблённость? А что если всё дело заключается только в том, что Феликс так похорошел за прошедший год? Ведь оценивать красоту другого человека можно вне зависимости от пола, так? И каждый раз Чан убеждался, что нет, ошибки быть не может, мозг не обманывает его, и он действительно, блять, влюблён. С этим надо было что-то делать, причём чем быстрее, тем лучше, но он прекрасно понимал, что сам не справится с такой масштабной проблемой, что обязательно утонет в этом болоте самокопания, вследствие чего было принято единственное правильное решение на тот момент – изо всех сил игнорировать ноющее сердце и дожидаться окончания злополучной смены, а по приезде в родительский дом откровенно поговорить с самыми близкими и родными людьми, спросить совета и помощи, довериться в этом нелёгком вопросе. Уж если даже родители Чана не помогут ему разобраться в себе и своих чувствах, то не останется ни малейшего шанса и уже никто не сможет помочь. Но, как обычно это и происходит, всё плохое рано или поздно заканчивается. Точно так же закончилась и будто нескончаемая смена, хоть её и нельзя назвать чем-то таким уж прям плохим и неприятным, а после неё незаметно, словно по щелчку пальцев, пролетел и весь последующий год, вплоть до самого конца весны. Чан не ошибся в своих предположениях и надеждах, родители действительно поддержали его путём множества разговоров и обсуждений, и постепенно, маленькими неспешными шагами подвели его к окончательному принятию новой своей особенности, избежав травмирующих последствий или разрушительных самокопаний. Сейчас юноша даже не хочет думать о том, что было бы с ним на нынешнем этапе, не имей он в тот непростой период рядом любящих заботливых родителей, готовых тратить личное время на такие, казалось бы, не слишком масштабные, но, в то же время, безумно важные составляющие личной жизни сына. Но вот неумолимо близилось новое лето, и нужно было в первоочерёдном порядке принимать решение, что же делать с этими не вписывающимися в стандартные рамки чувства. То, что Феликс был парнем, как бы очевидно ни звучало, очень сильно осложняло сложившуюся ситуацию. Многие зачастую не находили в себе смелость и решительность рассказать о влюблённости противоположному полу, что уж тогда говорить о признании между парнями. А оставлять всё без изменений, игнорируя волнительный трепет сердца и дальше, не представлялось возможным – внутри Чана с каждым прошедшим днём распускались всё новые и новые бутоны цветов, и он бы мог сравнить это с чем-то вроде ханахаки для добавления ещё большей трагикомичности, только вот совсем не до смеха было. Кто же мог тогда предположить, что в итоге этот солнечный мальчишка, который казался таким недосягаемым, как и настоящее солнце в далёком космическом пространстве, будет сидеть напротив него с огромными мультяшными сердечками в глазах и слушать с неосознанно приоткрытым ртом, пропуская каждую описанную хёном эмоцию через себя в попытках прочувствовать и понять. Они такие потерянные и неуверенные ни в чём, что ищут спасение друг в друге, делятся своими переживаниями и страхами, доверяя свои сердца, не раздумывая обмениваясь ими, вскрывают черепные коробки, постепенно разбираясь и укладывая всё по своим местам, не с первого раза, но упорно продолжая, учась на собственных ошибках. Они такие влюблённые, оголодавшие до принятия и ласки. Первыми сдают тормоза у Чана. Он так долго жаждал возможности открыто рассказать о своих чувствах, так отчаянно мечтал взглянуть в глаза младшего и увидеть в них хотя бы толику того, что каждый день проживает сам, что сейчас его откровенно кроет от нескрываемой влюблённости и готовности довериться на дне чужих зрачков. Это всё кажется таким нереальным и ненастоящим, весь прошедший вечер ощущается как приятный томный сон, который вот-вот закончится и оставит после себя лёгкую негу, поэтому Чану просто жизненно необходимы доказательства того, что он не проснётся через несколько минут, с щемящим сердцем постепенно забывая такие важные детали. Он первым подаётся вперёд, из-за чего зрачки явно не ожидающего такой внезапности Феликса рефлекторно расширяются, но как только последний чувствует чуть шероховатую ладонь на щеке, то почти сразу же расслабляется, прикрывая глаза и доверительно ластясь к приятному теплу на коже. Младший весь будто по струнке вытягивается, стоит лишь чужому дыханию опалить его губы, ведь, если быть честным, его ужасно смущает и пугает сложившееся положение. Он-то и не целовался ни с кем до этого дня, а сейчас они с хёном одни в комнате ночью, и о господи, это так будоражит сознание, что Феликс перестаёт ручаться за себя начиная ровно с этого момента. Юноша хмурится и хнычет недовольно, так и не получив продолжения намерений (хён серьёзно играет с ним? о, это определённо было неверным решением), но ему буквально не оставляют иного выбора, кроме как приоткрыть глаза, и блядство. Феликс правда порядочный мальчик и никогда не ругается даже у себя в мыслях, но вид тяжело вздымающейся груди хёна и пухлых губ, блестящих в слабом свете луны от частых нервных облизываний, заставляет невольно вспомнить все грязные слова, услышанные им когда-то от старшаков. И нет, младшему совершенно точно не становится интересно, как будет звучать мат из уст Чана. Феликс мысленно ставит у себя в голове пометку обязательно проверить это при первой же возможности, но прямо сейчас все его мысли сконцентрированы только на обжигающем желании в глазах напротив, и ему, на самом деле, стоило бы начать бояться за себя, но у самого языки пламени лижут внутренности, а по сосудам будто пылающая лава течёт. Новизна ощущений захватывает с головой, ему внезапно так сильно хочется не только видеть, но и чувствовать собственной кожей, быть желанным во всех возможных аспектах, и Феликс честно не имеет ни малейшего понятия, откуда у него берётся смелость первым пойти на тактильный контакт. Не то чтобы они раньше избегали касаний друг друга, учитывая то, насколько младший падок на физические проявления ласки, к тому же ладонь хёна на щеке всё ещё ощущается чертовски хорошо, но знаете, такой тактильный контакт. Кое-что куда более близкое и интимное. Юноша не выдаёт своё ужасное смущение и с достоинством выдерживает заметно потяжелевший взгляд Чана, стоит ему начать робко вести рукой от плечевого сустава и дальше по всему надплечью; Феликс задерживается на основании шеи, заведя руку назад и слегка надавив подушечкам пальцев на шейные позвонки, наслаждается видом заломленных бровей и вплетается пальцами в короткие волосы на затылке, хитро сощурившись и чуть наклонив голову вбок, чтобы резким движением припасть к чужим соблазнительным губам. И твою же мать, чувствовать моментальную отдачу на все сто процентов до мурашек по коже хорошо. Феликса так сильно кроет, ему так не терпится ощутить жар тела Чана собственной кожей, что он самовольно льнёт ближе и, не разрывая поцелуй, придвигается совсем вплотную, тут же на несколько секунд впадая в ступор: а что дальше? Стоит ли ему остановиться на этом, или же..? Похоже, что его недоумение можно прочитать как в открытой книге, потому что эта ужасно бесячая, будто всезнающая улыбка Чана медленно расцветает в тягучем поцелуе и блять; последний, даже ни на секунду не отстраняясь от всё это время до боли желанных губ, ненавязчиво опускается ладонями на мягкие бока Феликса, будто не предвещая беды оглаживая такое изнеженное тело, ловя неимоверный кайф от незамедлительной ответной реакции, и внезапно одним уверенным движением буквально подсаживает за талию к себе на бёдра, так и оставив скрещенные руки чуть выше таза, будто отрезая все пути теоретического побега. Чувствовать приятную тяжесть чужого тела просто до невозможности хорошо, и Чан почти по-собственнически прижимает младшего как можно ближе к себе, так и не перестав улыбаться на теперь уже отчётливо ощутимое собственной кожей аритмичное сердцебиение. Феликсу очень хочется швырнуть чем-нибудь потяжелее в хёна или ударить в район плеча посильнее, но окей, он абсолютно точно не в порядке прямо сейчас и, кажется, теряет базовые навыки дыхания. Его кроет от этой двойственности хёна, потому что целуется он до умопомрачения нежно, так мягко двигая собственными губами на чужих и даже не пытаясь напирать или задавать свой темп, наоборот, действуя так тягуче медленно, будто предоставляя возможность в любой момент отстраниться и прекратить всё это. Но по другую сторону находятся эти редкие моменты, всё ещё аккуратные, но с уже куда более радикальными действиями старшего, служащие напоминанием, кто остаётся на позиции не доминантного, но ведущего. Потому что с Феликсом невозможно быть «главным» — скорее наставником, показывающим то, о чём не узнаешь от родителей, или то, о чём не вычитаешь в интернете, отчаянно пытаясь представить ощущения. Нет, только кожа к коже, на равных условиях и абсолютном доверии. Младший не может даже придумать для себя лучший исход, чем заботливость и безмолвное понимание Чана. А ещё, возможно, все мысли Феликса беспросветно заняты мощными бёдрами хёна, на которых просто до безобразия комфортно сидеть, из-за чего тактильный маньяк внутри него готов визжать от счастья, и он правда подумал бы ещё немного о сложившемся положении (он буквально несколько часов назад впервые в жизни поцеловался, а теперь уже седлает бёдра Чана, и кто знает, чем в итоге это всё закончится; не то чтобы ему не нравилась такая быстрая тенденция развития событий, но это немного не похоже на привычную робость юноши), но целоваться с хёном всё так же неописуемо хорошо, и Феликсу определённо точно не хочется сейчас думать о причинно-следственных связях, когда вместо этого у него есть возможность зарыться пальцами в жестковатые волосы старшего, со всей отдачей ластясь к бережным прикосновениям пальцев сквозь свитер к позвонкам чуть выше поясницы. Феликсу до сих пор страшно, хоть и этот страх теперь уже чего-то нового и неизведанного спрятан глубоко внутри, ведь он всё ещё думает о себе как о беззаботном ребёнке, которому бы впору думать о каких-то более приземлённых и невинных вещах, но прямо сейчас ему ужасно хочется почувствовать подушечки пальцев напрямую на разгорячённой коже, и вообще отдаться Чану, позволив ему действовать только так, как он хочет и считает нужным. Потому что хён не совершит непоправимое, наоборот, у Феликса стойкое убеждение, что старший знает, как сделать хорошо. И это самое «хорошо» просто жизненно необходимо младшему в данный момент. Юноша в руках Чана такой податливый и ласковый, по ощущениям будто воск, плавящийся под жарким пламенем; он такой неопытный и нерешительный, но любопытство будто распирает его изнутри, побеждает все сомнения, и ему хочется большебольшебольше, везде и всюду, ощутить на себе всё из доселе неизвестного. Осознание этого приводит к чёткой установке о том, что старшему без всяких сомнений необходимо взять ответственность за всё происходящее, подойти к своим последующим действиям с трезвой головой, потому что Феликс всё ещё взбудораженный шестнадцатилетний мальчишка, который, дорвавшись до совершенно нового опыта, хочет всё и сразу, явно не осознавая, что это будет перегруз для него. Младший, очевидно, попросту не готов, но он так сильно жаждет чего-то большего (сам не зная чего), что в итоге вся ответственность за дальнейшие выборы перекладывается на плечи Чана, которому, если честно, хочется забить на всё и поддаться чувствам, желаниям. Но нельзя. Нельзя сломать хрупкого Феликса, его душу и тело, и, конечно же, самое важное – его живое трепыхающееся сердце, пульсирующее влюблённостью. С ним только нежно и бережно, постепенно открывая завесу ранее недоступного, чтобы не разбить такое искреннее желание довериться целиком и полностью. Поэтому Чан делает свой первый серьёзный выбор и, позже обдумывая события ушедшей ночи, он будет безумно горд собой и этим принятым решением, потому что именно так люди и поступают по отношению к своим любимым. Чан слегка отстраняется в сторону, изо всех сил давя в себе усмешку, только увидев моментально нахмурившееся лицо младшего, и лишь аккуратно ловит чужую ладонь, укладывая в своей и ненавязчиво переплетая пальцы, вглядываясь в глаза напротив с чуть расширившимися зрачками. — Ликси, нам нужно сделать небольшую паузу и серьёзно поговорить. — видеть едва заметный страх непринятия на дне зрачков больно, и Чан в очередной раз убеждается, насколько важно сделать всё правильно, иначе мальчишка весь трещинами покроется – расколется, потом и не соберёшь заново. — Эй, тише, всё в порядке, не пугайся. Я всего лишь хочу быть внимательным к тебе, поэтому выслушай меня, хорошо? Феликс заторможенно кивает в ответ, ведь хоть и понимает всю важность предстоящего разговора, но у самого взгляд мыльный, а тело будто отрицает своего хозяина, отказывается слушаться. У него в голове только бьющее набатом в виски желание снова прильнуть к покрасневшим от долгих поцелуев губам напротив и продолжать целоваться до самого рассвета, не прерываясь на лишние (мозгом понимает, что нет, совсем не лишние, но всё же) сейчас слова. Так хорошо ему давно не было, если было вообще когда-то. Но ещё Феликсу хочется прямо сейчас убиться о ближайшую стенку, потому что ведёт он себя как капризный ребёнок, у которого отняли только подаренную конфету, а ведь ему стоило бы быть серьёзнее и не разочаровывать хёна своим легкомыслием. Поэтому Феликс делает отчаянную попытку сконцентрироваться на чужих глазах, мысленно обещая себе, что позже сполна возместит каждую утраченную секунду жгучими прикосновениями. И, кажется, Чан наконец-то убеждается, что младший готов участвовать в диалоге, подтверждая собственные догадки слабым киванием головы самому себе. Что ж, им предстоит волнительный нелёгкий разговор на достаточно интимную тему, к которому невозможно подготовиться заранее – неловкость ведь всё равно никуда не исчезнет и будет сопровождать каждое произнесённое слово. Старший мнётся несколько долгих секунд, не зная, с чего начать, как правильно объяснить, ведь это он так много времени провёл в размышлениях один на один с собой о том, какие поступки будут правильными, а каких стоит избегать для общего же блага. А Феликс взбалмошный по своей натуре, что уж тогда говорить об этой ситуации, где за раз столько всего нового открывается, что сразу хочется всё опробовать, поддаться жгучему любопытству. Вот и как этому несносному ребёнку с горящими глазами и искрящимся желанием на кончиках пальцев объяснить, почему нельзя так просто «здесь и сейчас»? Чан растерянно выдыхает, горбясь в спине и обессиленно упираясь лбом о чужое плечо, и с кричащим отчаянием в голосе выдаёт негромкое, почти на грани с шёпотом: — Ликси, я в замешательстве. Феликс тут же хмурится в ответ, потому что хён выглядит совсем уж разбито, будучи запутанным в клубке собственных мыслей, поэтому решает поддержать если не словами, которые ещё правильно подобрать необходимо, то хотя бы касаниями — это то, что всегда получалось у него лучше всего. Юноша жмётся ближе и совсем невесомо укладывает ладонь на спину старшего, лёгкими движениями поглаживая в успокаивающем жесте, невербально убеждая в своём участии. Но всё это кажется таким недостаточным, совсем не передающим истинный посыл, что воцарившуюся напряжённую тишину прерывает настойчивое: — Хён, пожалуйста, не молчи. Говори, что думаешь – я обязательно постараюсь понять, только дай мне время. И в этих словах неожиданно так много взрослости и серьёзности, что Чан с приятным удивлением в очередной раз убеждается в том, какой же он всё-таки везунчик, раз ему достался такой невероятный человек, как Феликс, всегда готовый остаться рядом даже в самые трудные времена и терпеливо ждать ровно столько, сколько потребуется. Старший чувствует внезапный прилив влюблённости, тут же буквально переполняющей его до краёв, и решает отбросить все тщетные попытки подобрать «правильные» слова, выдавая всё сплошным быстрым текстом, полным неловкости и оставшейся неуверенности, страха сказать что-то не то. — Феликс, я так сильно влюблён в тебя, что уже потерял счёт того, как долго это длится. Моё сердце было на грани разорваться каждый раз, когда я видел тебя, потому что замечал всё новые и новые детали, мысленно откладывая их у себя в голове, бережно храня каждую мелочь. Я такой безнадёжный. — очередное смущённое скомканное признание в мягкую ткань свитера и рдение скул ярким румянцем. — Поэтому сейчас, когда я наконец получил твою безоговорочную взаимность, развязывающую мне руки, я так много чего хочу осуществить. Чан хрипло смеётся, ощущая, как сразу же становится легче на душе после долгожданного озвучивания всего того, что успело накопиться за долгий период тайной влюблённости, и уже просто не может (да и не то чтобы хочет, на самом-то деле) остановить поток мыслей и желаний, вываливая на младшего все свои чувства разом, словно неминуемой снежной лавиной, не давая шанса на даже малейшую передышку для того, чтобы осознать и пропустить через себя, тут же отправляя прямиком в воспалённый любовью мозг, который, проиграв битву трепыхающемуся сердцу, напрочь отказывается работать. — О, знал бы ты, как много желаний съедает меня изнутри каждый раз, когда я вижу тебя. Я хочу обнимать тебя до хруста рёбер, отыгрываясь за все те дни, когда я желал прикоснуться к тебе по-особенному, но не мог, потому что друг. Я хочу зарыться пальцами в твои выжженные волосы и играться с ними бесконечно долго, потому что тебе чертовски идёт маллет, ты выглядишь как грёбаный ангел, спустившийся с небес. Я хочу разноцветными фломастерами рисовать созвездия по твоим веснушкам, вырисовывая на твоих щеках вселенные, зарождающиеся во мне каждый раз, как я вижу тебя. Я хочу целовать тебя до опухших губ и сбитого дыхания, чтобы после видеть твою смущённую улыбку и влюбляться всё сильнее и сильнее. У Феликса лицо безбожно полыхает всеми оттенками красного и он мысленно благодарит все существующие в мире высшие силы, что хён говорит всё это не глядя в глаза, иначе у младшего не осталось бы и малейшего шанса на выдержку, чтобы не накинуться с поцелуями и задушенными «люблю» в ночную тишину. Чан говорит, а у Феликса мурашки по коже и бабочки в животе вместе с разрывающей изнутри теплотой, ведь, оказывается, быть любимым так будоражаще восхитительно, что словами не передать. Юношу не раз солнцем называли, но по-настоящему таковым он чувствует себя впервые в жизни, а руки буквально чешутся сильнейшим желанием отогреть собственной любовью старшего, отдать в стократ всё то, что получает прямо сейчас. Но бархатный голос Чана не замолкает ни на минуту, почти вводя в приятный транс, и Феликс чувствует внезапно плотнее окольцовывающие талию руки, всё больше и больше напоминающие захлопнувшийся капкан. Бежать некуда. — А ещё я так сильно хочу тебя, Ликси. — сиплый шёпот в ухо с на слух осязаемой усмешкой – и младший замирает, в ту же секунду покрываясь мурашками и боясь сделать лишний вдох. — Хочу исследовать каждый сантиметр твоего тела. Хочу ласкать твою изнеженную солнцем кожу, хочу огладить все те твои укромные места, что постоянно скрыты за слоем одежды, хочу не только увидеть, но и прикоснуться руками к тому, что было всегда недоступно для других. — у Феликса дрожь по телу бьёт не прекращая из-за внезапно потяжелевшего дыхания хёна, пока у самого адское пекло внизу живота разворачивается, и он уже даже задумывается о том, чтобы заткнуть хёна любым возможным способом, потому что ну никакой выдержки ведь не хватит, но хриплый голос, ставший ещё заметно ниже, не прекращает самую настоящую пытку, продолжая словно патока вливаться внутрь разгорячённого тела. — И как бы я хотел найти все те твои чувствительные местечки, от прикосновений к которым тебя будет словно током в двести двадцать прошибать. Знаешь, я бы сделал тебе очень хорошо, солнце, обещаю. Что ж, Феликс определённо точно не готов ни физически, ни морально ко всем тем вещам, о которых так бесстыдно говорит Чан, потому что от одного только разыгравшегося воображения возбуждение накатывает волной, вымывая оставшиеся крупицы здравомыслия и концентрируясь в одном конкретном месте будоражаще-волнительным чувством – так мало нужно для юношеского тела, охваченным никого не щадящим действием пубертата. И старший уж точно видит чужое красноречивое состояние, потому что щёки наверняка заметно пылают алым даже в ночной полутьме, а руки слишком очевидно комкают несчастный край свитера. И святые угодники, Чан готов поклясться, что его терпение почти лопается от развратного зрелища нервных покусываний младшим припухшей ещё от прежних поцелуев нижней губы. Да, с этим определённо нужно завязывать, потому что они оба на грани п(р)оебаться. — Но Феликс, — Чан поднимает взгляд, полный не только обжигающего желания, но и беспокойства на пару с волнением, и смотрит точно в глаза напротив, не позволяя отвернуться в сторону мягким касанием пальцев скулы. Младший чувствует просто ужаснейшие (в хорошем смысле этого слова, конечно же) бабочки в животе из-за этой их глупой влюблённости, и он бы обязательно сконцентрировался на этом восхитительном чувстве, если бы не буквально отягощающая его проблема в шортах, которая чересчур настойчиво требует внимания. — Я не хочу хоть как-то навредить тебе и твоему телу, да что там, я до сих пор не уверен даже в том, как далеко нам стоит вообще заходить, но блять, — что ж, браво, теперь все мысли Феликса заняты только тем, как же чертовски горячо и возбуждающе звучит мат из уст хёна. — Я всё ещё до ломоты в теле хочу тебя, хочу сделать так, чтобы ты ни на минуту не замолкал от удовольствия. Хочу слышать тебя, находящегося на грани. Оу. Похоже, вот она та самая грань. Они достигли её. — Хён, — Феликс задушенно хрипит, отчаянно цепляясь пальцами за чужие плечи, наверняка оставив на коже красноватые следы-полумесяцы от ногтей, и почти срывается на позорный скулёж мольбы. — Блять, хён, если ты ждёшь какого-то зелёного света, то вот он, только сделай уже хоть что-нибудь, прошу. Точка невозврата пройдена. Дальше только власть безграничного желания. Они сталкиваются губами, переплетаются конечностями, вслепую льнут телами друг к другу, отчаянно нуждаясь во взаимной ласке. Поцелуи влажные и неумелые, с чересчур громкими для тишины под покровом ночи причмокиваниями, заставляющими кожу густо покрываться мурашками – и всё это чувствуется ровно настолько же запретно, насколько и возбуждающе. У обоих в груди фейерверки взрываются яркими огнями от ещё неозвученных, но уже наизусть заученных «люблю», пока кожа, словно воск, плавится под настойчивыми изучающими касаниями – дорвались. Чан нервно и немного резковато дёргает подол чужого свитера в попытках выправить его из-под широкого пояса шорт, шипя в поцелуй от неаккуратно вплетающихся в короткие волосы пальцев и отвечая ещё более агрессивным напором, почти неловко сталкиваясь зубами в поцелуе. Ткань наконец-то поддаётся и у Феликса махом дыхание перехватывает от неожиданно холодных ладоней на пылающем, жаждущем касаний теле, пока у старшего крышу рвёт окончательно – чужая кожа, оказывается, такая мягкая и нежная, что пальцы неосознанно сжимают её немного сильнее, чем положено, чтобы убедиться, что синяки вдруг не останутся от чуть более грубого обращения. Руки, не встретив никакого сопротивления, скользят дальше, задирая свитер ещё выше, до груди, чтобы пройтись подушечками пальцев по выпирающим рёбрам, словно по гребню для волос, поражаясь утончённости не только кожи, но будто и всей фигуры Феликса. Последний так отзывчиво реагирует на каждое прикосновение, задыхается от требовательных поцелуев, не зная, ненавидеть ли ему свою тактильность, или быть благодарным за неё, потому что кожа горит отпечатками чужих рук, но этого всё ещё так до невозможности мало; хочется ближе, теснее, ощутимее, чтобы по всему телу прослеживалась цепь невидимых следов. Феликс разводит коленки шире и прижимается вплотную к старшему, так, что собственной диафрагмой чувствует сбивчивые вздымания чужой грудной клетки, и это ощущается так чертовски интимно, что член в шортах призывно дёргается, из-за чего младший едва слышно всхлипывает в поцелуй и сразу же отстраняется в смущении, спрятав моментально заалевшее лицо в плече Чана. Последний реагирует незамедлительно и широкие ладони резко перемещаются на покрытые синяками коленки, чтобы в следующую секунду уже не так уверенно скользнуть вверх по бёдрам, заставляя ткань шорт собираться в складки. — Ликси, всё хорошо? Ты дрожишь, — из-за этого заботливого, с чётко прослеживаемыми нотками обеспокоенности тона, которым говорит Чан, младший ещё сильнее тушуется, чувствуя себя будто пойманным с поличным на чём-то непристойном, и спешно мотает головой в отрицательном жесте, словно это поможет отвести подозрения. — Пожалуйста, останови меня, если почувствуешь, что не готов. У Феликса сердце нещадно щемит от такого хёна, из-за чего он в порыве взыгравших чувств неуклюже прижимается своими губами к чужим, ладонями обхватив лицо старшего, пытается в этот неловкий поцелуй вложить всю ту безграничную благодарность за опеку, от которой затапливающее тепло вместо крови по сосудам разносится. Чан смеётся беззвучно в ответ, чувствует, что ещё совсем чуть-чуть – и в его глазах огромные сердечки появятся от переполняющей любви к этому маленькому солнышку, поэтому, не раздумывая ни секунды, выпаливает первое, что в голову приходит. — Феликс, ты такой драгоценный мальчик. — и мягко треплет по волосам, словно послушного щенка, большим пальцем другой руки поглаживая чувствительную кожу внутренней стороны бедра, скрытую тканью шорт, отстранившись от припухших покрасневших губ с негромким чмоком. И, наверное, это становится критической точкой выдержки Феликса, потому что такая искренняя похвала со стороны Чана в ту же секунду отзывается крупной дрожью во всём теле, а робкие ласки служат добиванием, иначе не объяснить этот задушенный всхлип, сорвавшийся с приоткрытых губ, и неосознанное вскидывание таза вверх в поиске хоть какого-нибудь облегчающего участь трения. Младший сталкивается пахом с прямой мышцой живота Чана и только спустя несколько секунд осознает предательскую реакцию своего тела, округляет глаза в испуге и сразу же судорожно натягивает всё ещё задранный свитер как можно ниже, стыдливо прикрыв ладонью нижнюю часть лица с приоткрытыми в шоке губами. Нет, Феликс не неопытный, за свои шестнадцать лет не раз уже сталкивался с возбуждением, но такая острая неконтролируемая реакция на другого человека – на его до дрожи любимого хёна, между прочим – вводит в ступор, не позволяя оторвать взгляд от белоснежного одеяла под ними, словно провинившийся в чём-то ребёнок. Младший привык справляться с эрекцией, даже находясь в самых неловких из всех возможных ситуациях, но до этого он был всегда наедине с самим собой, а сейчас он предстаёт перед Чаном таким открытым и уязвлённым в этой своей сверхчувствительности. И он правда не может решить, происходящее больше смущает его, или заводит ещё сильнее. У старшего дыхание разом перехватывает, потому что прямо сейчас Феликс перед ним такой нуждающийся, а ещё до невозможности милый с покрасневшими кончиками ушей и стыдливо потупленным взглядом. Чан основательно собирается с мыслями и, чтобы ни в коем случае не выдать то, как сильно на него действует такая реакция младшего, нарочито смеётся негромко, сталкиваясь в ответ с проживающими его до костей тёмными глазами. Чан аккуратно обхватывает чужое запястье, чтобы отвести в сторону руку, закрывающую искусанные в волнении губы, и почти невесомо целует, фактически чмокает, задержавшись всего на несколько секунд, краем глаза подмечая, как мало-помалу расслабляется до этого резко напрягшееся тело. — Ликси, ты так легко возбудился, меня сводит с ума твои обострившиеся чувствительность и тактильность. Феликс буквально воспламеняется от накатившего волной смущения, отвлекаясь от рассматривания ну уж очень интересного рисунка на постельном белье и грозно метая молнии из глаз, пока в голове крутится единственная назойливая мысль о том, что Чану просто необходимо как можно скорее заклеить рот изолентой, пока он не успел сказать что-нибудь ещё более похабное и развязное. Юноша даже предпринимает почти серьёзные попытки вырваться из капкана чужих рук, что совсем не хотят выпускать из своих крепких объятий, под хоть и по-дружески добрые, но неимоверно бесячие сейчас смешки, иначе уже в совсем скором времени прямолинейность Чана доведёт Феликса до ручки. Ну просто невыносимый человек. — Бан, грёбаный, Чан, заткнись немедленно, иначе я за себя не ручаюсь! Ты меня в гроб сведёшь своими словечками. Старший уже даже не пытается притворяться и откровенно смеётся над таким эмоциональным всплеском, ловко уворачиваясь от тщетных попыток Феликса вырваться из надёжной хватки замком, и в отместку наоборот лишь ненавязчиво ближе к себе прижимает разгорячённое теперь ещё и из-за такого переполоха тело. Чан для надёжности снова возвращает своё внимание к уже полюбившейся ему талии, с удовольствием замечая, как идеально она вписывается в кольцо обхватывающих её рук, и без малейшего зазрения совести поддаётся игривому настроению, витающему в воздухе. Хочется ещё подразнить мальчишку, чтобы этот абсолютно очаровательный румянец подольше оставался на щеках, загоревших чуть сильнее, чем всё остальное тело, ведь Феликс в своём смущении до сбитого сердцебиения притягателен. — Хорошо, хорошо, Ликси, сдаюсь, только прекрати попытки сбежать от меня, — Чан даже смиряется со слабым мстительным хлопком по плечу и, прикусив язык с колкостью на его кончике, ничего на это не отвечает, мысленно признавая, что да, всё-таки заслужил, но стоит только младшему немного подуспокоиться, как, не упуская шанс, вкрадчиво на ухо горячо выдыхает, внезапно снова меняя настрой на серьёзно нацеленный. — Тебе нужна помощь? До Феликса не сразу доходит истинный посыл заданного вопроса, он лишь взглядом, полным непонимания, окидывает Чана, только спустя несколько томительных секунд осознав, к чему тот клонит, исходя из контекста случившегося, и тут же в ответ панически головой машет, выглядя чересчур неловко с округлившимися в испуге глазами. Старший на это хмурится недовольно, ожидая хоть и совсем иное, но очевидно догадываясь, чем может быть вызвана такая резкая отрицательная реакция, поэтому действует незамедлительно и перехватывает чужие ладони, в нежном доверительном жесте сжимая их в своих, чтобы аккуратно начать свой монолог, параллельно внимательно подбирая слова и избегая малейшего риска случайно нанести моральную травму такому уязвимому сейчас восприятию. — Солнце, всё в порядке? Это ведь не потому, что ты стесняешься произошедшего? Чан с лёгкостью замечает, как Феликс, у которого, между прочим, успело ёкнуть сердце из-за такого ласкового обращения, всё же нервно жуёт собственную нижнюю губу и неосознанно натягивает подол свитера ещё ниже перед собой. Младший и сам понять-то не может, просто стесняется он из-за своей неуклюжести ввиду отсутствия хотя бы малейшего опыта в интимной близости с другими, или, может, стыдится такой откровенной отзывчивости своего тела, ведь в голове так окончательно весь их предшествующий диалог и не уложился, из-за чего ужасно тяжело легко и быстро принять всё то, что является своеобразным пересечением их обоих – диалог всегда труднее построить, чем монолог, даже если речь идёт не о разговорах. Но Чан только расстроенно качает головой на такую неуверенность, ни в коем случае не осуждая, а, скорее, оценивая предполагаемые масштабы работы с этим мальчишкой и его попытками принятия себя. Уголки губ чуть приподнимаются в тёплой родной улыбке, а руки крепче сжимают чужие, влажные от переживаний, чтобы с волнительным трепетом в груди поглаживать кожу кистей в расслабляющем жесте. Максимум заботы и впечатляющий запас терпения – всё, что необходимо в данный момент. — Эй, Ликси, в этом нет ничего постыдного, слышишь? Это абсолютно нормальная реакция твоего тела, мне ведь не стоит повторять тебе курс физиологии, правда? Ты умный мальчик, который и так всё помнит, без всяких сомнений. И, самое главное, запомни, пожалуйста, что я ни в коем случае не буду принуждать тебя к чему-либо, к чему ты не готов или чего ты не хочешь. Я лишь хочу донести, что всё в порядке, что не случилось ничего чрезвычайного. Хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно рядом со мной. В моих руках, если быть точнее. Хён, как и всегда в этой своей привычной манере, по итогу всё сводит к чему-то очень похожему на шутку, разряжая накалившуюся обстановку, и Феликс так безгранично ему благодарен за это, что делает в голове пометку позже обязательно поговорить об этом отдельно. Но прямо здесь и сейчас он неуверенно кивает головой на трогательную речь, буквально разрываясь между кричащим желанием довериться, ведь он всё ещё на все сто процентов убеждён, что Чан ни в коем случае не сделает плохо, и привычкой на подсознательном уровне следовать навязанным обществом стереотипам, которые вечно морально зажимали и сковывали, не позволяя по-настоящему изучить истинное внутреннее «я», что в итоге и вылилось в такой неоднозначный мысленный спор с самим собой же. — Я не буду торопить тебя и постараюсь создать максимально комфортную зону, так что ты сможешь открыться и с этой стороны в том числе, когда только будешь готов. Но знаешь, это так, тебе на заметку; мне чертовски льстит, что мои действия настолько возбуждают тебя. Феликс окончательно и бесповоротно сдаётся, пока в голове набатом бьёт мысль, что всё, вот она конечная, не предвещающая что-то плохое или гранд-финал, скорее очерчивающая новый этап в их взаимоотношениях. Юноша в (своей абсолютно очаровательной) неловкости закрывает ладонями уже буквально полыхающее всеми оттенками красного лицо, не находя в себе моральных, и уж тем более физических сил так открыто признать и показать, вывернуть наружу все свои слабости, поэтому неуверенно шепчет едва слышное, почти надрывное «дай мне немного времени», и самостоятельно льнёт ближе к уже, фактически, родному теплу тела, стоит только Чану протянуть руки в приглашающем жесте. У последнего в голове мельком проскакивает мысль, что Феликс сейчас неимоверно на уличного кота похож. Побаивается, мнётся в неуверенности, долго обнюхивает и присматривается с отблеском оценивания в глазах, не решаясь довериться, чтобы в итоге всё равно на колени забраться и маленьким комочком свернуться, мурлыча под бескорыстной лаской, с удовольствием её принимая. Да, точно кошак, не иначе. В объятиях хёна комфортно и уютно на все сто процентов. Феликс плавится под этим обжигающим кожу жаром, без задней мысли перекладывает руки на плечи старшего и носом утыкается в основание шеи, грудиной отчётливо ощущая чужой судорожный вздох. Его всё ещё до безумия смущает сложившаяся ситуация, ведь даже несмотря на то, какой ненавязчивой, но тщательно продуманной заботой окружил его Чан, собственное тело так и остаётся неподвластным Феликсу примерно чуть больше, чем на половину. Находясь в таких расслабляющих объятиях, располагающих к неспешным размышлениям, он много думает о доверии и страхах, стереотипах и первооткрытиях, так что по ощущениям проходит не иначе как целая вечность (на деле же не больше и десятка минут). На кончиках пальцев нетерпеливо жжётся откровенное желание и любопытство, и кто такой Феликс, чтобы не поддаться такому искушению? Он всегда был нескрываемо слаб перед новыми тактильными отношениями с кем-либо (и уж тем более был слаб перед самим Чаном), именно поэтому спустя несколько долгих минут расслабляющих поглаживаний по пояснице с уст младшего срывается тихое, но преисполненное уверенности: — Хён, я готов. Я хочу принять всю твою заботу, которую ты только можешь мне предложить. Чан в неверии взгляд поднимает на младшего и так воодушевлённо смотрит с ослепляющими искрами в глазах, чувствуя, как всё тело заполняется искренним счастьем быть принятым как человек, которому можно довериться, что Феликс невольно и сам заряжается от этих покалывающих всё тело зарядов, улыбаясь в ответ так мягко и оставляя невесомый поцелуй на пухлых губах. — Я доверяю тебе, хён. — Обещаю, я не сделаю тебе больно. Скажи, если почувствуешь, что это слишком для тебя. Младший кивает в согласии, ни на секунду не сомневаясь в сказанном, но неконтролируемо переполняясь изнутри подступающей неловкостью, потому что всё это ощущается так странно и непривычно, как будто это всего лишь сон. В то же время Чан целует в скулу слишком реально для каких-то там сновидений, а обжигающие прикосновения рук, снова бесцеремонно пробравшихся под свитер, отдают усилившимися покалываниями в паху, и чёрт, это просто невозможно передать никакими существовавшими доныне словами. Феликс теряется в неведении того, куда деть собственные ладони, ведь так хочется отдать в стократ то, что он получает фактически безвозмездно прямо сейчас, и, похоже, что это желание буквально отображается на его лице. Чан хмыкает на такую откровенную потерянность в каждом касании и короткими поцелуями поднимается по скуле выше, останавливаясь совсем рядом с ухом, чтобы горячо выдохнуть, до мурашек по коже, и прошептать самодовольное: — Расслабься, Ликси, сегодня всё внимание только тебе. Такие очевидно недвусмысленные слова вгоняют в краску ничуть не меньше, чем хаотичные движения чужих рук по всей верхней части тела, от впалого живота вплоть до шейного отдела позвоночника, из-за чего младший заметно вздрагивает и тут же отводит взгляд куда-то в сторону, закусив губу чуть ли не до крови, чтобы не проронить ненароком совсем уж девчачий писк. У Феликса в целом складывается впечатление, что ещё немного, совсем чуть-чуть, буквально несколько даже самых невесомых касаний шершавых ладоней к разгорячённой мягкой коже, и у него пойдёт кровь уже из носа, прямо как во всех типичных манхвах, которые он привык читать каждую ночь в кромешной темноте, спрятавшись под одеялом. А Чану такая реакция льстит, очень льстит, ведь младший так отзывчиво реагирует на каждую импровизированную выходку, периодически чуть прикрывает глаза (наверняка закатывая зрачки под опущенными веками из-за острых покалываний в местах соприкосновения кожи) и всё ближе льнёт к телу напротив в отчаянных попытках поделиться собственным внутренним жаром, от которого голова кругом идёт и кровь в сосудах закипает. А Чану не легче ничуть, его весь здравый рассудок покидает, он-то ни капли не железный, так что он совсем смелеет и на пробу кончиками пальцев под плотную резинку шорт забирается, всего на несколько сантиметров ниже неё спускаясь и не предпринимая ничего более настойчивого, чем нежные поглаживания подушечками пальцев особенно горячих участков в этом месте. Но Феликсу оказывается достаточно и этого, чтобы покрыться крупными мурашками и с лёгкой улыбкой удовольствия на лице совсем зажмуриться, вслепую поддаваясь новым и таким непривычным ощущениям. — Хён, это так… так хорошо, продолжай, пожалуйста. — Тогда мне нужно, чтобы ты развернулся, Ликси, иначе нам обоим будет неудобно. — Чан убирает руки под едва слышный разочарованный вздох и отодвигается немного назад, позволяя младшему без проблем развернуться спиной к себе. — Но знаешь, терять возможность видеть твоё удовлетворённое лицо – просто кощунство. Феликс на самом деле почти задыхается от смущения, вызванным такими бессовестно нескрываемыми намерениями, потому что ну серьёзно, этот человек просто невыносим. Но несмотря на так и не покидающее жгучее желание запустить в Чана близлежащей подушкой, юноша всё же беспрекословно слушается и неуклюже на чужих бёдрах разворачивается, путаясь в подрагивающих от переизбытка ощущений конечностях и мысленно радуясь, что в таком положении ему не придётся постоянно держать в голове мысли о том, чтобы прикрывать лицо в особые моменты зашкаливающих ощущений. Он, конечно, уже совершил немыслимый подвиг для самого себя, раз нашёл силы согласиться на все прозвучавшие провокационные предложения Чана, но он определённо точно умрёт прямо на этом месте, если продолжит геройствовать в том же духе. — Умница, солнце, теперь можешь откинуться на меня и получать удовольствие. Похвала вновь разносится приятными мурашками по всему телу, заставляя обессиленно опереться на грудь старшего и откинуть голову назад, на широкое плечо, чтобы наконец-то выдохнуть с облегчением и прикрыть веки с быстро мелькающими картинками фантазий под ними, почти мурлыча от затапливающего предвкушения чего-то нового и неизведанного. Кажется, у Феликса внезапно кинк на одобрение образовался, иначе не объяснить это жгучее желание быть на все сто процентов хорошим и послушным для Чана, чтобы почаще слышать эти ласковые слова и чувствовать, как тёплая ладонь в небрежном жесте волосы треплет, пока каждое из этих действий дрожью от головы до пят отзывается. Да и вообще, Феликс чувствует себя сейчас ничем иным, как самым настоящим желе, потому что весь он такой разморенный и обмякший (кроме одного единственного и конкретного места), и это ощущается так до невозможности прекрасно, что мысль о том, что он всё-таки попал в рай без очереди за свои мучения, уже не кажется такой бредовой. Руки окольцовывают хрупкое тельце ровно посередине грудины (пальцы находят себе место аккурат в выемках меж отчётливо выпирающих рёбер), обнимая совсем невесомо и так заботливо, с физически ощущаемой нежностью в каждом движении, пока губы на пробу касаются медовой кожи на шее, оставляя после себя влажный след на месте поцелуя. Чану отчаянно хочется попросить, чтобы его ущипнули, да посильнее, потому что всё это кажется таким нереальным, и в целом куда больше походит на сон. Он бесчисленное количество раз мечтал о том, чтобы иметь возможность так ласково сжимать в своих крепких объятиях это маленькое солнышко и отдавать ему всю свою неуёмную любовь в полном объёме, не требуя ничего взамен. И сейчас это выглядит прямо как самая настоящая сбывшаяся мечта, в которую старшему всё ещё слишком тяжело поверить, хоть и тепло от жаром пышущего тела Феликса передаётся прямиком в руки даже через ткань свитера, ощущаясь так до одури возбуждающе и правильно. Но Чан, несмотря на все одолевающие чувства и желания (что его, что младшего), будто нарочно тянет время, счёт которому оба уже давным-давно потеряли; доводит до исступления тем, как неспешно скользит руками от грудины и вниз, останавливаясь внезапно уже спустя несколько мучительно долгих секунд, чтобы прогреть ладонями живот Феликса ровно над резинкой шорт, всего в паре сантиметров от места, которое больше всего нуждается в касаниях; откровенно дразнится, уделяя всё своё внимание исключительно шее (теперь, похоже, ставшей его излюбленной зоной), оставляя мокрые поцелуи на изнеженной солнцем коже, пока слух ласкает окончательно сбившееся дыхание. Феликс, весь сейчас такой до неприличия нуждающийся, запрокидывает голову назад ещё сильнее (так, что чёлка в воздухе на пряди рассыпается), якобы невзначай предоставляя больше пространства для исследований, и ёрзает так неусидчиво на месте, что Чану без шуток приходится сжать зубы, иначе выдержке конец – она и так уже на последнем издыхании. — Хён, пожалуйста, мне нужен ты… там. Но вот Феликс буквально умоляет о большем, судорожно шепчет откровенные просьбы на выдохе, без стеснения, отошедшего на задний план, почти срываясь на полустон, так, что слова становятся едва различимыми, хоть и в комнате застыла практически абсолютная тишина. И кем после такого будет Чан, если продолжит игнорировать такую очевидную потребность, не прекращая томительные мучения мальчишки? Ведь у самого ситуация ничуть не лучше: низ живота сводит возбуждением, в штанах всё тяжелее с каждой минутой, с каждой ответной реакцией со стороны, и так не терпится почувствовать чужую горячую ладонь на члене, так хочется наконец-то получить долгожданное облегчение, но. Удовольствие Феликса в куда большем приоритете сейчас. Стоит только ладоням скользнуть под тугую резинку шорт, и Феликс тут же весь крупными мурашками покрывается, в то время как с округлённых в немом удивлении губ срывается шумный выдох. Юноша совсем не ожидал такой внезапной перемены в поведении, ведь Чана как будто подменяют: буквально за секунды он становится в разы нетерпеливее, сдержанность со стремительной скоростью теряет свои позиции, движения резкие и дёрганные, выдают своего хозяина с головой. А Чан и правда выглядит так, словно дорвался до долгожданного лакомого кусочка – он, не медля больше ни минуты, прихватывает пальцами пояс шорт и тянет вниз такую раздражающую сейчас ткань, минуя острые сбитые коленки, чтобы оставить элемент одежды безвольно висеть на уровне голеней. Феликс не успевает осознанно следить за развитием событий, так что находит себя уже с дрожью в бёдрах из-за ласкающего обнажённую кожу прохладного воздуха, что пробрался сквозь приоткрытую форточку, и оу. В голове ведь не промелькнуло ни единой здравой мысли о том, насколько хорошо просматриваемым станет его возбуждение, как только шорты окажутся в ногах. Это отрезвляет похлеще любой пощёчины, так что щёки моментально заливает всеми оттенками алого, а желание опустить руки на пах, чтобы прикрыться, кажется просто нестерпимым. Потому что ну серьёзно, он в нижнем белье оказывался-то только перед родителями, которые с самого рождения рядом и «чего мы там не видели?», и ещё перед одноклассниками в раздевалке от силы пару раз (ведь Феликс самый главный прогульщик физкультуры в классе). Но ведь сейчас всё совсем по-другому. Другие обстоятельства, другой возраст, другая атмосфера, другая пара глаз, с почти животным голодом изучающая его обнажённое тело. По ощущениям ещё чуть-чуть – и его насквозь прожгут этим настойчивым взглядом, а потом с удовольствием обглодают оставшиеся в пепле кости. Феликс чувствует себя максимально уязвимым в сложившейся ситуации, весь такой неопытный и оголённый, нетронутый доселе. И хоть ему, конечно же, ничуть не страшно довериться, ведь он в руках его самого драгоценного в мире хёна, но шквал эмоций такой сильный, он буквально затапливает с головой и утягивает на самое дно без шанса выбраться, так что Феликс сдаётся и, не находя в себе сил больше оставаться таким открытым и безоружным, подтягивает ноги как можно ближе к себе, стыдливо сводя коленки вместе (до глухого стука внутренних частей суставов) и прижимая их к груди, становясь похожим на маленький комочек. По ощущениям, младший просто чертовски перевозбуждён; всё происходящее буквально слишком за вечер, так что он чуть поворачивает голову вбок и утыкается пылающим лицом в шею старшего, тут же зажмурив глаза до разноцветных пятен под веками, лишь бы только не видеть воочию весь этот разврат, эпицентром которого сам же и является. И это оказывается фатальной ошибкой, ведь в окутавшей абсолютной темноте ощущения вмиг обостряются, а на любое, даже самое незначительное прикосновение тело реагирует неконтролируемо остро; у Феликса в голове на этот счёт запоздало мелькают отрывки из урока биологии, где им как раз рассказывали о том, что за отсутствием одного из рецепторов, раздражительность остальных увеличивается пропорционально утерянному (чёрт бы побрал эту физиологию) (или, может, память, отстающую от событий, и тем самым подводящую хозяина). Возможно, юноша мысленно посетовал бы на эту тему ещё немного, но шершавые ладони внезапно накрывают острые коленки (так идеально подходящие под размер рук, будто созданные специально для этого), так что Феликс давится очередным глотком воздуха и рефлекторно глаза распахивает, выглядя до невозможности обаятельно в своей растрёпанности. Чан замечает такую яркую реакцию на незначительные прикосновения (не может не), и просто не может отказать себе в удовольствии раздразнить младшего ещё самую малость. Всего-то необходимо приложить чуть больше усилий, чем уже было приложено, чтобы надавить на коленные чашечки и опустить ноги ниже, создавая в нижней части тупой угол – маленькая хитрость, которая завершается открытием более удобного обзора на паховую область для Чана сверху. И на этом можно было бы остановиться, но руки словно перестают слушаться, больше не подчиняются здравому смыслу, переходя в режим осуществления непосредственных желаний из глубины души. Потому что по-другому не объяснить то, как ладони, вместо того, чтобы наконец-то уделить внимание самой нуждающейся части тела, внезапно неспешно внутрь скользят по гладкой коже, спускаясь вглубь меж бёдер и останавливаясь только у самого паха. Подушечки пальцев мягкими движениями массируют чувствительную зону, расслабляя и снимая накопившееся напряжение, чтобы уже в следующую секунду надавить на внутреннюю часть ляжек и насильно развести ноги в стороны, заставляя оказаться в наиболее открытой позе, которую только можно было осуществить. Феликс клянётся, что по ощущениям в тот момент он потерял базовые навыки дыхания и начал задыхаться от таких резких и настойчивых действий, пальцами неосознанно в чужое бедро под собой впиваясь (и наверняка оставив после себя следы в виде полумесяцев от ногтей на какое-то время); а реакция Чана не заставляет себя ждать, так что над ухом моментально раздаётся недовольное неприятным покалыванием глухое шипение, вызывающее табун мурашек по всему телу. Однако последний, несмотря на отвлекающие факторы, будто шестым чувством осознаёт невидимые изменения в настроении Феликса, замечает промелькнувший в атмосфере едва уловимый страх такого нового опыта, так что не раздумывая ни секунды руки отстраняет и возвращает их на талию, всё ещё скрытую свитером, как на своеобразную безопасную зону, чтобы тут же сжать так мягко в успокаивающих объятиях тело, вытянутое по струнке, и перейти на нейтральный шёпот. — Ликси, всё в порядке? Ты же помнишь, что можешь остановить меня в любой момент? — Д-да, хён, всё хорошо, не беспокойся. Я просто, — младший смущённо жмурится до маленьких морщинок на носу, находит на ощупь чужую ладонь и пальцы робко переплетает, несколько секунд собираясь с мыслями для того, чтобы спустя мгновение сказать о своих ощущениях прямо, несмотря на ужасный ком неловкости в горле. — Ну, знаешь, хён, ещё никто не трогал меня так, и ты, получается, первый, кто это делает, так что, эм, честно? Я сейчас еле сдерживаюсь, чтобы не кончить от одних только твоих прикосновений. Феликс так до невозможности смешно огрызается в ответ и сердится почти натурально, будто по-настоящему (хоть и краснеющие от смущения кончики ушей выдают с потрохами), что Чану приходится изо всех сил сдерживать рвущиеся из грудины наружу смешки, мягко соприкасаясь лбом с чужим чуть взмокшим виском в попытках скрыть от внимательных глаз широкую тёплую улыбку. С этим мальчишкой ведь всегда так – ни при каких условиях и/или обстоятельствах просто не получится сохранять серьёзный настрой от начала и до самого конца; с Феликсом только постоянно прерываться на уютный, совсем не обидный смех и какие-то дурацкие бестолковые пререкания ни о чём. И это может казаться чем-то до ужаса глупым и безнадёжным, но на самом деле это чувствуется так естественно и ненапряжно, так по-родному привычно, что любая накалившаяся обстановка моментально оказывается разряженной без шанса на другой исход. Чан мысленно приходит к мимолётному заключению о том, что это одна из многих причин, почему он так сильно и надолго влип в эту трепетную, немного волнительную юношескую влюблённость. Единственный немаловажный нюанс такого интимного момента – обжигающие огни глубоко внутри не щадят от слова совсем, а наоборот, только сильнее распаляют жидкое желание в сосудах и буквально заставляют становиться куда более развязным в своих словах и действиях. Если быть честным, Чан совершенно об этом не жалеет. — Так ты говоришь, что ты уже на грани? А если я сделаю так? Откровенно говоря, у Феликса изначально не было ни единого шанса, так что задушенный стон, сорвавшийся с губ в тот момент, когда тяжёлая рука накрывает небольшой, но заметный бугорок, не вызывает удивление. По крайней мере у Чана, который кончиками пальцев аккуратно по всей длине члена проводит и сжимает едва ощутимо через ткань белья, скорее в целях обозначиться, чем принести весомое удовольствие. После такого Феликс чувствует себя ещё и ментально трахнутым, ведь в голове не было ни единого близкого предположения о том, насколько же будоражаще будет ощущаться не своя ладонь на пульсирующем возбуждением паху. Все те мокрые сны, что когда-либо имели счастье присниться младшему, и рядом не стоят по сравнению с тем, какие эмоции на самом деле приносят чужие ласки в реальности. В голове мелькает мысль, что всё происходящее этой ночью просто необходимо запомнить до мельчайших деталей – без всяких сомнений, это уже лучше любого порно, на которое только передёргивал Феликс, так что он определённо точно хотел бы возвращаться к этому моменту снова и снова. В то же время Чан абсолютно бессовестно упивается сбитым дыханием и едва слышным хныканьем на ухо, губами снова возвращаясь к шее, зацелованной до бледных покраснений на коже. Не трудно заметить, насколько тяжело Феликсу удаётся справляться с таким стремительным развитием событий, но в этом различимо какое-то по-своему извращённое удовольствие – старшему до приятного покалывания внутри нравится собственными руками контролировать чужое состояние, ведь такая безоговорочная отдача на каждое мало-мальское прикосновение вызывает что-то очень близкое к помешательству; Чан не может (просто не в силах) отрицать тот факт, что такая очевидная власть над телом Феликса возбуждает ещё сильнее, заставляя хотеть принести ещё больше приятных ощущений. Так что он, опьянённый разбушевавшимися желаниями, даже не успевает подумать, прежде чем, заметив влажное пятнышко на ткани брифов прямо возле головки, надавить большим пальцем на тёмную область. Однако, этот эксперимент, внезапно, венчается успехом (тело в руках старшего начинает мелко подрагивать), так что Чан не сдерживает короткий довольный смешок, в честь этого оставляя слабый укус недалеко от сонной артерии. Феликсу, откровенно говоря, плохо. Недостаточно. Он себе место никак найти не может, в (уже) родных руках вертится как уж на сковородке, ведь ему всё мало, слишком мало, хочется больше и больше. Но Чан, как назло, будто снова вернулся к первоначальной тактике детских (по мнению младшего) дразнилок, растягивая удовольствие обоих, что, на самом деле, раздражает неимоверно, ведь так не терпится уже кожей к коже и чтобы тепло шершавой ладони обжигало чувствительную плоть. Феликс хмурится напряжённо, ощущая, как в один момент всё тело словно по струнке вытягивается от почти лопнувшего терпения, и в итоге сдаётся окончательно в попытках бездействия – юноша резко разводит колени шире, внешней стороной ляжек сталкиваясь с чужими бёдрами, и тазом рвано толкается вверх, навстречу раскрытой ладони старшего, отчаянным скулежом требуя такое необходимое сейчас трение в паху. У Чана на секунду даже дыхание перехватывает от такого нуждающегося Феликса в его руках, но желание контроля тут же выходит на передний план, так что старший, моментально среагировав, тыльными сторонами ладоней в выпирающие тазовые косточки упирается и небольшим усилием пригвождает хрупкое тельце обратно к постели. Сбоку слышится очередная порция настолько жалобного хныканья, что Чан просто не в силах игнорировать такие очевидные бессловесные мольбы; он, смягчившись в ту же секунду, отстраняет одну руку и аккуратно, одними только пальцами за подбородок в свою сторону разворачивает, чтобы после, замешкавшись всего на мгновение от такого откровенного вида перед глазами, совсем мягко и едва ощутимо накрыть мальчишеские губы в трепетном поцелуе. Феликс на это моментально реагирует со всей своей неуёмной отдачей, сам ближе к нежным прикосновениям льнёт, почти мурлыча от такой ласки, и пальцами чужой щеки касается в абсолютно интимном жесте, пока второй рукой на ощупь помогает старшему стянуть с себя последнюю преграду в виде нижнего белья, так долго сковывающего его в движениях. Чан целуется просто крышесносно, настолько, что вопросы о том, насколько он и вправду опытен в поцелуях, даже не возникают (Феликс мысленно отрицает маленький укол ревности из-за этих предположений); с другой стороны, в таком незамысловатом проявлении нежности ощущается так много вложенных чувств, целиком и полностью направленных на одно единственное веснушчатое чудо, что действительно ли Феликса так волнует предыдущий опыт старшего? До тех пор, пока Чан так чувственно целует его, сплетаясь влажными горячими языками до похабных причмокиваний (слишком громких для ночной тишины) и чуть оттягивая за волосы на загривке, его прошлое не имеет никакого значения в будоражащем кровь настоящем. Как только брифы спускаются к щиколоткам, а потом и вовсе отлетают к дальнему концу кровати, всё нутро приятно ухает вниз от долгожданного ощущения свободы в потяжелевшем паху. Тело нещадно покалывает от соприкосновения особо чувствительной зоны с прохладным воздухом, член прижимается налившейся кровью головкой к низу живота, скрытого шероховатой тканью свитера, и внезапно Феликса всего аж передёргивает от резкого осознания того, что он впервые предстаёт перед кем-то практически полностью обнажённым, такой до невозможности уязвимый, в прямом смысле этого слова. Мелькающие мысли в голове раззадоривают ещё сильнее, в висках набатом бьёт желание прикосновений, как никогда близкое к реальному осуществлению, так что Феликс жалобно хнычет в поцелуй, капризно хмурясь и цепляясь пальцами за чужое дальнее плечо, как вдруг с внезапно заалевшими ещё сильнее щеками юноша чувствует, что член едва заметно, но зато с явным дёргается внизу, потеревшись о тугой плетёный рисунок свитера. По всему телу тут же проносится крупная дрожь, а с губ срывается короткий несдержанный стон на пару с неконтролируемым толчком бёдер вверх. Есть ли малейший шанс, что это останется незамеченным хёном? Определённо, нет. Чан с громким влажным чмоком отстраняется от слегка припухших после длительного поцелуя губ, так соблазнительно блестящих из-за скоплений слюны на них, и, заметив едва уловимое разочарование в глазах напротив, напоследок с мягкой улыбкой целует в скопление веснушек на носу. У Феликса тепло пылающей лавой по всему телу растекается от таких маленьких, но настолько значимых деталей, ведь в них кроется самое главное проявление заботы, что он просто не может не улыбнуться в ответ, немного робко и смущённо, одними только уголками губ; но резкое движение руки хёна вниз заставляет шокировано округлить глаза и тут же на чужое плечо обратно откинуться, так изящно, почти картинно выгнувшись по направлению к спустившейся к паху ладони. Когда, казалось бы, хуже уже не будет, просто некуда, прямо над ухом младшего раздаётся совсем незамысловатое, но произнесённое явно со знанием дела: — Вау, ты такой гладкий здесь. Феликс соврёт если скажет, что прямо в этот момент буквально не загорается смесью из смущения, возмущения и возбуждения, выпуская из себя что-то между писком и ругательствами. Нет, он не делал это специально, и уж точно не готовился к чему-то, просто, возможно, ему самому слишком нравится идея выбритого до идеальной гладкости паха? Нет, ну серьёзно, разве это не делает самостоятельные ласки куда более чувственными и будоражащими? Именно об этом Феликс пытается сказать Чану, но вместо этого из губ выходит только бессвязные обрывки фраз, больше похожие на детский лепет – ничего толкового просто не удаётся выцепить. На такую умилительную реакцию слышится лишь мягкий смешок со стороны старшего; младшего определённо точно нужно отвлечь от того вороха мыслей, что клубится у него в голове прямо сейчас. И он точно знал самый действенный метод в борьбе с забитой ненужными вещами черепушкой. Не теряя ни секунды драгоценного времени, Чан носом зарывается в растрепавшиеся сухие волосы, одной рукой обхватывая плотным кольцом пальцев напряжённый член, второй же накрывая в более привычном им обоим жесте гладкую кожу щеки, алеющей очаровательным румянцем, в попытках невесомыми поглаживаниями расслабить Феликса и его замершее в одной позе тело. Как будто это действительно может спасти последнего от того адского пекла, что прямо сейчас внутри него разгорается обжигающими огнями. Возможно, что-то на грани похвалы сможет помочь окончательно отвлечься? — Тебе не нужно оправдываться. К тому же, мне очень нравится. Ты такой красивый, Феликс. Ну, знаешь, везде, — с явным акцентом внимания на последнем слове. Феликс, встрепенувшись, уже правда собирается кинуть какую-нибудь безобидную колкость в ответ, переборов невыносимых размеров смущение, потому что его член буквально только что назвали красивым (и старший не собирается отказываться от этих слов, потому что член и правда слишком идеально ложится в его ладонь, будто созданный для этого), но. Какие у Феликса шансы на осознанные пререкания, а тем более победу в них, если Бан, грёбаный, Чан определённо точно знает, как принести удовольствие, которое младший даже представить не мог? Ему достаточно всего пару раз провести по всей (небольшой) длине, и хоть и сухая кожа ладони неприятно царапает чересчур чувствительную сейчас к любому излишнему трению плоть, но Феликс бьётся об заклад, что он уже готов кончить только от таких незамысловатых, немного даже грубоватых ласк. Чан и сам отлично понимает, что на сухую дрочить – не самый приятный вариант (знаем, проходили), поэтому пытается хоть как-то спасти ситуацию, собирая с узкой щели уретры выступившие капли предэякулята и растягивая влажную субстанцию по органу, максимально, насколько только хватает, чтобы хоть немного уменьшить пробирающее до неприятной дрожи трение. Над ухом раздаётся тихий, такой интимный в сложившейся обстановке шёпот с почти виноватым «Прости, у меня нет с собой смазки», а Феликсу хочется в ответ лишь ударить Чана в плечо ладонью, да посильнее и побольнее, потому что какого вообще чёрта даже это так сильно заводит, заставляя насильно давить в себе почти вырывающиеся из губ проклятия от скручивающего все внутренности узла в низу живота. Возможно, он бы действительно пропустил пару бранных словечек, но пальцы хёна на члене орудуют настолько умело, будто уже заранее наизусть знают, куда надавить, где зажать, где вообще стоит запястье вывернуть, а в каком месте перейти на совсем нежные, медлительные ласки, что в черепной коробке только перекати-поле ошивается в одиночестве, периодически сменяясь чем-то вроде «твою мать, как же хорошо» на пару с одинокими басовитыми стонами, ускользающими из плотно стиснутых губ (видимо, недостаточно). Феликс на все сто с лишним процентов уверен, что он не хочет знать, откуда у Чана такая уверенность в таком роде действий. Мысли об этом отправляются в тот же отдел, где уже покоятся размышления об опытности в поцелуях. С каждой минутой сдерживать стоны становится всё труднее и труднее, Феликсу приходится костяшки собственной руки закусывать вплоть до красноватых отпечатков от зубов, лишь бы только не проронить лишний, чересчур громкий звук; и хоть Чан и считает это огромнейшим упущением (он даже всерьёз задумывается о том, что вскоре станет акустикофилом с такими-то нереальными стонами под ухом), но иначе никак нельзя – как минимум, в соседней комнате кто-то мог ещё не спать, как максимум, подозрительный шум мог услышать персонал, и тогда им уж точно не избежать неожиданной проверки с дальнейшими пренеприятнейшими последствиями. И в этот раз, к сожалению, обычными покаяниями в администраторской в случае чего они не смогут отделаться. Поэтому им приходится довольствоваться малым, лишь короткими скомканными обрывками фраз, подтверждающими уровень получаемого удовольствия (и того, что всё в порядке; переживания о том, чтобы случайно не сделать что-то не то, всё так же оставались), и ласковыми успокаивающими словами на ухо, как будто бы те могли действительно хоть как-то помочь. Чан оставляет короткий поцелуй на взмокшем виске, всего лишь на несколько секунд прижимаясь губами к солёной коже в заботливом поддерживающем жесте, а Феликс незаметно глаза закатывает и мысленно грязно, очень грязно ругается, потому что рука на члене всё ещё ласкает слишком опытно для него самого же (привыкшего к зачастую спешной, незамысловатой имитации фрикций), выкручивая запястье под какими-то максимально неожиданными углами и то и дело возвращаясь подушечками пальцев к набухшей головке, так что Феликс чувствует себя на самой грани, округляя рот в немом «ох» и сжимая в пальцах простыню по бокам от бёдер почти до жалобного треска. До ярчайших искр и маленьких фейерверков под плотно прикрытыми веками хорошо. С губ младшего не прекращаясь слетает сбивчивое «хён», граничащее с откровенным скулежом, он жмурится до цветных пятен перед глазами и в предоргазменной дрожи неосознанно ноги сводит вместе, сталкивая с глухим стуком коленки и поджимая их как можно ближе к груди, будто и вовсе в комочек пытается свернуться. Чан заботливо всё лицо младшего короткими хаотичными поцелуями покрывает, стараясь создать максимально комфортное для такого уязвимого состояния Феликса пространство, и с необъяснимым трепетом в груди движения ладонью постепенно ускоряет, шепча как можно больше нежной похвалы на ухо, ведь знает, как сильно мальчишку кроет от этого, буквально до возможного предела доводит своим всепоглощающим и всеобъемлющим вниманием. — Хён, я сейчас… Феликс не успевает даже договорить фразу, всхлипывая громко, до мурашек по коже отчаянно, и изливаясь обильно в ладонь, пачкает её в сперме на пару с собственным же (когда-то) белоснежным свитером и стыдливо моментально покрасневшее лицо прикрывает, в послеоргазменной неге растекаясь как какое-нибудь фруктовое желе в летнюю жару на тяжело вздымающейся груди хёна. Его тело потряхивает заметно, в паху и низу живота словно самая настоящая магма плещется, постепенно остывая, конечности наотрез отказываются слушаться и подчиняться мысленным командам, а сбитое ко всем чертям дыхание всё никак в норму не приходит, заставляя судорожно хватать губами огромные порции воздуха, почти задыхаясь от переизбытка ощущений. Кажется, Феликс только что испытал что-то отдалённо похожее на сверхстимуляцию, и это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хочется повторить. На несколько минут в комнате воцаряется абсолютная тишина (нисколько не неловкая, скорее наоборот, на все сто процентов уютная и расслабленная), прерываемая лишь едва слышными звуками соприкосновения влажной кожи и шумно вздымающихся грудных клеток обоих. У Феликса полнейший кавардак в голове, ужасно запутанная неразбериха, ведь слишком много информации поступило за один только прошедший вечер, а окутывающая всё тело ватность только способствует и без того сонному состоянию. И младший отключился бы прямо сейчас, погрузившись в спокойный размеренный сон, не отягощённый переживаниями в таком-то состоянии (правда, все волнующие вопросы постепенно отходят на задний план), но Чан шепчет неуверенное «Ликси, мне нужно встать», так что последнему просто приходится с недовольным выражением лица и нахмуренными бровями скатиться в бок, прямо в самую пучину скомканного одеяла, свернувшись в привычную позу эмбриона, обнимая себя руками будто в попытках отогреться (кожа действительно покрыта крупными мурашками). Старший на это не удерживается и смеётся хрипло, но достаточно тихо, чтобы не потревожить ненароком, невольно зависая из-за такой невероятно уютной и милой картины, но, тут же спохватившись, как можно беззвучнее отходит в ванную комнату. Всё небольшое пространство постепенно заполняется убаюкивающим шумом воды из-под барахлящего крана.

↓↓↓

Чан возвращается из ванной в основную комнату уже спустя несколько непродолжительных, но мучительных минут, держа в руках обильно смоченное в тёплой воде полотенце и чистую футболку (всё ещё приятно пахнущую кондиционером для белья), мягко тормошит уже успевшего задремать Феликса за плечо и, как только тот всё же не с первого раза нехотя разлепляет глаза, хлопает по месту на кровати прямо рядом с собой в приглашающем жесте. — Иди сюда, ты не можешь заснуть в таком виде, а до душа ты уже вряд ли дойдешь. Младший совсем туго информацию обрабатывает в таком сонном состоянии, смешно нахмурившись в попытках понять и переварить суть сказанного, и только когда до него всё же доходит смысл слов, первым делом прокашливается неловко, в абсолютно милейшем жесте смущённо потирая заднюю сторону шеи ладонью. Феликс никогда в жизни даже не смел предполагать, что они вместе когда-нибудь дойдут до такого уровня интимности и взаимной заботы в их взаимоотношениях, упорно игнорируя тот очевидно лежащий на поверхности факт, что буквально всего с десяток минут назад Чан-лучший-в-мире-друг-и-хён довёл его до самого лучшего крышесносного оргазма в жизни своей рукой. Для обдумывания причинно-следственных связей в разделе «какого чёрта вообще произошло сегодня ночью» у Феликса будет уже почти наступившее утро, весь день после, а ещё завтра, послезавтра… да и в целом об этом можно будет подумать когда угодно в будущем, но не сейчас. Прямо в этом настоящем моменте ему до затапливающего тело тепла хорошо и счастливо, внутри всё так приятно искрится, так что младший кивает в согласии на безмолвное приглашение и неуклюже подсаживается рядом, совсем вплотную, моментально отведя взгляд в сторону, предвкушая всю последующую неловкость. Возможно, он не совсем готов так быстро свыкнуться с такими нестандартными проявлениями искренней любви. Чан принимает это как знак согласия, так что со всей возможной вселенской заботой и нежностью мягкими массирующими движениями обтирает максимально чувствительное сейчас к любым мало-мальским прикосновениям тело, очищая от начавшей подсыхать спермы. На это уходит совсем немного времени, старший справляется очень быстро (хоть и хочется подольше приласкать разнеженного после перенесённого мальчишку) и по окончанию откладывает полотенце в сторону, к краю кровати, взглядом указывая на приготовленную футболку, свёрнутую аккуратным квадратом. — У тебя свитер теперь грязный, так что эм… я приготовил для тебя свою чистую запасную футболку. — Чан нарочито прочищает горло с откуда-то появившимся неприятным комом внутри, внезапно чувствуя накатившее разом смущение; и правда ведь, как только спадает наваждение похабности, (как неожиданно) приходится возвращаться к достаточно суровой реальности, в которой ещё нужно так-то разобраться по-хорошему. — Всё в порядке, можешь не возвращать её. Что-то вроде подарка от меня в честь того, что мы наконец-то выяснили отношения? У Чана даже кончики ушей от неловкости и неуютного волнения заметно краснеют, и Феликс неожиданно для себя находит это настолько очаровательным, что, не в силах больше сдерживать нахлынувшие порывы чувств, бережно обхватывает небольшими ладонями лицо старшего и совсем невесомо уже почти родных губ касается, всего на каких-то пару секунд, но вкладывая в этот чувственный поцелуй всё то, что так тяжело на словах передать, внезапно ощущая, как изнутри буквально распирает бесконечная благодарность, которую просто невозможно (да и совсем не нужно) больше держать в себе. — Хён, спасибо. За всё. — глаза в глаза, опущенные на скомканную постель руки и переплетённые в плотный надёжный замок пальцы на пару с единым ритмом сердцебиения на двоих. Феликс выглядит как никогда ярким, в буквальном смысле искрящимся изнутри светом и счастьем, и его мягкая улыбка уголками губ такая открытая и солнечная, что Чан, не сдержавшись, по-доброму смеётся с этой до невозможности очаровательной юношеской наивности, мягко растрепав немного спутанные волосы и оставив закрепляющие союз их судьб поцелуи на порозовевших щеках, усыпанных маленькими и не очень веснушками, чувствуя, как внутри взрываются целые вселенные. — Мне кажется, я влюбляюсь в тебя, Крис. — акцент на имени и доверительный взгляд с чересчур громким для ночной тишины стуком сердца в открытой настежь грудине. У старшего дыхание перехватывает от такой драгоценной внимательности к мелочам, без шанса на спасение (которого совсем не хочется). В одном единственном слове, оказывается, можно так много искренности и правдивости уместить, что кожа невольно крупными мурашками покрывается, заставляя так открыто и заразительно улыбнуться, ощущая жидкое счастье вместо крови по сосудам. — Я тоже, Феликс, уже давно. Всего несколько коротких мгновений, затраченных лишь на то, чтобы впопыхах переодеться в чистое ночное бельё и заправить сбитую в один большой клубок постель, и вот уже два тела со сплетёнными конечностями так тесно прижимаются друг к другу, будто близостью пытаются возместить всё то потерянное, упущенное время. Что будет дальше? Что ждёт их с уже приближающимся рассветом? Как им стоит поступить, как развивать свои отношения, свою только установившуюся хрупкую связь, если большинство из их даже самого близкого окружения ещё не готово к прогрессивному изменению в мышлении? У них обоих так много важных и серьёзных вопросов в голове роится, возможно даже немного пугающих, на которые, к счастью или к сожалению, просто невозможно получить ответы прямо сейчас, сколько голову не ломай и к кому не обращайся. Но пока они в долгожданных любовных объятиях друг друга с общим дыханием и единым сердцем на двоих, всё остальное может подождать. До утра, до завтра, до послезавтра.