I think I'm falling for you

Чан, как и ожидалось, получает нагоняй от вожатых за то, что заставил беспричинно волноваться и искать парочку по всей территории лагеря. Он, на самом деле, даже пытается уговорить стафф наказать только его, мол, он старший, да и если бы он не позвал Феликса выйти, то он бы и не задерживался так допоздна; но последний сразу же начинает спорить, доказывая, что виноват в такой же равной степени, как и хён, ведь его никто ни к чему не принуждал и не заставлял, поэтому и наказание они должны понести вдвоём. И они, наверное, препирались бы ещё очень долгое время, но вожатые, изнемождённо вздохнув, выталкивают ничего не понимающих парней за дверь приёмной с чем-то вроде «чтобы такого больше не повторялось». Так что уже спустя десяток минут они сидят вдвоём на нижнем ярусе кровати в комнате Чана, снова буквально окутанные этой неловкой тишиной, пока остальные его соседи по комнате ушли продолжать веселье к другим старшакам. Юношам просто необходимо поговорить и разобраться в том, что между ними происходит, но как начать этот нелёгкий разговор, вспарывающий всё самое сокровенное и глубинное, ни один из них не знает. — Чан-хён, почему... — Феликс впервые за вечер проявляет инициативу, сжираемый изнутри миллионом вопросов, ответы на которые хранятся в человеке напротив, и как бы неловко не было их задавать, но, похоже, у него (них) нет другого выбора. — Почему ты поцеловал меня? Старший заметно вздрагивает, явно не ожидая услышать первым именно этот вопрос, и с отчаянием в мыслях понимает, что, не вскрыв все карты, не сможет ответить без лжи, и от этого в груди такой неприятный дискомфорт появляется, что юноша невольно хмурится, никак не находя правильных слов для объяснения. Но Феликс, по видимому, совсем неправильно расценивает такую ответную реакцию, сразу же начиная на слегка повышенных тонах, несвойственных его глубокому голосу, оправдываться, тараторя и постепенно заливаясь краской. — Нет-нет, хён, я не имел в виду, что мне не понравилось, совсем наоборот... ах, нет, то есть твои губы... айщ, я только хотел спросить, почему ты это сделал, ты же... — младший окончательно сдаётся и замолкает, понимая, что с каждой попыткой что-то сказать делает только хуже, и глухо хнычет в ладони, спрятав заалевшее лицо от внимательных глаз. — Чёрт, хё-о-он. Чан негромко смеётся с абсолютно очаровательного смущения юноши, и у последнего внезапно чешутся руки запустить в него подушкой, потому что окей, Феликс хотя бы пытается, пусть и делает в итоге всё только более неловким. Нет, серьёзно, о чём он думал, когда начал сдуру говорить о губах хёна? Ах, ну да, очевидно. — Если не собираешься мне помогать, то дверь там. — Но это моя комната, Ликси, и тем более моя кровать. — ... Всего на несколько секунд воцаряется полное безмолвие, тут же сменяющееся заливистым смехом, моментально разрядившим напряжённую обстановку. Они смеются до слёз в уголках глаз и Феликс даже умудряется в порыве захлестнувших эмоций стукнуться головой о деревянную вертикальную опору кровати позади себя, вызывая новый истерический приступ смеха у обоих. В какой-то момент всё это кажется вновь таким привычным и родным, будто всё по-старому и между ними ничего не изменилось за этот долгий промежуток времени в несколько часов. Часов ли? Отсмеявшись от души, оба чувствуют накрывшее приятное облегчение внутри. У них всё ещё столько недосказанностей и проблем, но, кажется, у них всё же есть вполне реальный шанс на исправление этого недоразумения. У Феликса глаза искрятся счастьем и чем-то таким похожим на первую влюблённость, что старший будто видит своё же отражение в зеркале несколькими годами ранее. Такой же взбудораженный и с оживлённым сердцем, полным надежд. Но так же Чан отлично помнит, как быстро он потерялся и запутался, каким адом обернулись для него собственные же чувства, как его терзало отчаяние от невозможности рассказать правду, признаться. Как с каждой широкой улыбкой Феликса, с каждым его плавным движением, с каждой новой веснушкой, появившейся на его теле, сердце становилось всё тяжелее и тяжелее от новых секретов, ведь о них никто и никогда не должен был узнать, иначе воплотись в реальность риск спугнуть и потерять навсегда, для старшего было бы положено начало конца. Но вот он Феликс, сидящий прямо напротив него, точь-в-точь с теми же страхами и опасениями, но с куда более хрупким и открытым сердцем. Нельзя допустить того, чтобы он потерялся в этом нескончаемом лабиринте боли, чтобы он проходил через то же разрушающее дерьмо, что и Чан. Пришла пора раскрыть все карты и приоткрыть завесу самых тайных и давних секретов. — Ликси, ты готов услышать правду? — младший резко меняется в лице и становится максимально сосредоточенным, уверенно кивнув головой и неосознанно придвинувшись ближе, на сто процентов готовый слушать. — Это будет нелегко, но... но я постараюсь. Для тебя. Для нас. И у Феликса мурашки по коже от этого буквально кричащего «нас».