Есть ли жизнь на Альфе Центавра?

Оставшийся вечер Кроули помнил фрагментарно, что было и к лучшему: он бы, наверное, в ужасе развоплотился, если бы его память сохранила все, что он успел наговорить. Именно разговоры все последующие годы выгребали Кроули сильнее всего, хотя и в целом это было похоже на один сплошной сюрреалистический пиздец, которого, по-хорошему, не стоило делать никогда. Ни с ангельской точки зрения, ни с человеческой, ни с демонической – вообще ни с какой. С точки зрения здравого, еб его за ногу, смысла не стоило. – Слшком быстро! – трагически восклицал Кроули, зачем-то улегшись смертному на плечо. – И пртом я не прста… пердста… понятия не имею, как ему не быстро. Он до сих пор зовет все проигрватели пластинок граммфонами! Сто лет? Двести? А что птом? – он поднял голову и вопросительно уставился на собеседника. – Я спршиваю, что птом? Ни-и-ичего не пменяется хоть чрез тыщу лет! Тогда зчем?.. И пчему быстро?.. Вот пьем мы точно быстро… – подвел он итог и вылил остатки виски из бутылки в стакан. Кажется, это все еще была та же самая, первая бутылка. А может, уже вторая. В таком случае, пили они точно быстровато. – Я был бы рад… если бы смной слу… чилось такое… – мечтательно изрек звездный мальчик, воздев глаза к потолку. – Ты свсем ебнулся?.. – участливо и очень искренне спросил Кроули, заглянув ему в глаза. – Не-ет, – Он помотал головой, улыбнувшись, как блаженный. Хотя он им и был… даже как-то неправильно, что в Рай не попадет. Впрочем, что во всей этой сраной системе устройства бытия вообще было правильно?.. Херня сплошная. И все, что с самим Кроули случилось – тоже херня. С другой стороны, какого ангела Кроули делать в ангелах с такими подходами к Божественному, мать его, Плану?.. Не просто херня, а еще и сложная, как ебучая головоломка. Непостижимая, чтоб Ее. – Это должны быть… та-а-акие сильные чус… тва! – продолжил тем временем блаженный. – Такие насто… ящие. О-огромные. Пчти бес… конечные. Как космос. Бес-ко-неч-ность и звезды. Я бы хотел. По… чуст… вовать такое. Эту часть разговора Кроули всегда хотелось забыть особенно сильно. Но помнил он ее всегда омерзительно ясно. Единственное, что его спасало – что он каждый раз очень тщательно не вдумывался в ее смысл. Когда сам Кроули перешел на следующий, сентиментальный, уровень опьянения, он очень упорно принялся впихивать в смертного адрес магазина Азирафеля. И долго пытался хотя бы относительно разборчиво записать его на огрызке линованой бумаги, старательно фокусируя расплывающееся зрение. – Он тже кнжки любит… Тебе пнравитс. Тлько не пытайс их у него купить, если хочшь пгврить нрмально! – принялся наставлять Кроули, всучив звездному мальчику в руку бумажку с наконец-то дописанным адресом. – Это ведь… не чтоб мы просто по… блтали?.. – сосредоточенно уставившись на бумажку, спросил смертный паршивец, который даже в задницу пьяным продолжал быть чересчур догадливым и сообразительным. – Слшай, Дэвид… – вкрадчиво сказал Кроули, приобняв его со спины. – Раз уж ты мне вришь, как полный прдурок… Пверь. В стуации, кгда тебе пкажется, что впще ни долбаного хрена тебе не пмжет, взьми эту блядскую бмажку – и чеш-ш-ши по адрсу, кторый на ней нписан. Это пмжет. Можеш-шь щ-щитать, что я дарю тбе спсительное чудо. На смом деле, так и есть. Дэвид рассеянно сунул бумажку в карман, а Кроули досадливо подумал: «Потеряет. Продолбет, как пить дать!» – и немедля для верности впихнул адрес прямо ему в голову. Надежно, чтобы даже алкогольной амнезией не взяло. Вообще ничем. В какой-то момент они пошли искать Джима, то есть, Игги, которого Дэвид, разумеется, называл Джимом. Или не его, а Мика… Они совершенно точно обсуждали обоих, сперва с музыкальной, а потом – с сугубо человеческой точки зрения. А после отправились кого-то из них искать, постановив, что с ним должно стать намного веселее. Ни тот, ни другой находиться не желали, и они некоторое время бродили среди перетекшей в последние стадии разгула вечеринки, допивая виски из горла и продолжая вести задушевные беседы. – Руссо – пркрасно… душный длбоеб. Не будь таким! – вещал Кроули, когда они оказались в каком-то полутемном коридоре, который вел в комнату, где они еще не были. – Это ведь не… плхо… хо… теть хо… рошего… – возразил Дэвид, нетвердо опершись на Кроули сбоку. Не то чтобы сам Кроули был сейчас хорошей устойчивой подпоркой, так что они уверенно накренились к стене коридора и наконец-то относительно уверенно зафиксировались об нее боком Кроули. – Блгими нмерениями вымщено… сам знаешь что! – Кроули назидательно поднял палец вверх. – А ты ду… мал об этом… всерь… ез?.. – О чем?.. – Какие на-ме-ре… ния куда ведут… Какие… правда хо… рошие… а какие… вроде да, а потом нет… – пояснил Дэвид, распластавшись по Кроули так, будто тот был кроватью с ортопедическим матрасом. – Это на… сущный вопрос! По… томучто у меня как раз одно есть… – после чего, самым наглым и внезапным образом, качнулся к лицу Кроули и очень недвусмысленно поцеловал его в губы. – Это тчн плхое! Хуже, чем мне дверять, – выпалил Кроули, резко хватанув ртом воздуха, потому что перед этим вообще дышать перестал, а говорить, не дыша, не получалось. И уставился в два разных глаза, глядящие на него в упор. На тот, который был здоров, падал свет из проема в начале коридора, высветляя его почти до прозрачности, а тот, который с расширенным значком, казался почти черным в полутьме. И это было странным образом красиво. Кроули крайне редко впечатляли тела смертных, и ему ни хрена не нравилось, что он сейчас об этом думает. Следовало бы прекратить все немедля ко всем свиньям и идти искать Джима дальше. Но он стоял на месте, продолжая подпирать собой одновременно стену и Дэвида и таращиться ему в глаза. – Или нет… или нет… – проворковал самый невыносимый засранец Британии обволакивающе-сладким тоном. Кроули такой отлично знал, сам замечательно умел им разговаривать, когда надо было подбить смертных на какую-нибудь выдающуюся пакость. Посложнее поцелуев с демонами, конечно. Кроули вообще обычно с людьми не целовался, очень редко, в последний раз – в пятнадцатом веке с Леонардо, примерно в таком же состоянии, как сейчас. Но с кучей других смертных он даже пьяным в стельку целоваться ни малейшего желания не имел. Может, у него фетиш на гениальных паршивцев?.. И на доебчивых эмпатов. Хотя ангел, конечно, был больше любого фетиша… больше вообще всех фетишей. Ангел был… ангел. А чего был Дэвид – Кроули в душе не ебал. Он и с Леонардо-то до сих пор не определился, у него в таких местах всегда возникали сложности. Хотя тот всю жизнь называл Кроули «другом», сочинив концепцию пьяных поцелуев с друзьями за несколько столетий до того, как про нее стали любить рассказывать анекдоты. – По… моему, тебе это нужно… – все тем же елейным голосом сообщил Дэвид, и Кроули снова ненадолго ощутил теплые губы на своих губах. – Чш-што – это?.. – прошипел он, старательно не забывая дышать. – По-ни-ма-ние… что ты можешь нра… виться другим… прст так… Иск. Ренне. От этого тоже… станет легче… – Все же ты ебнутый, – вывел Кроули и растекся спиной по стене, ощущая, что не в силах сопротивляться. Он слишком много выпил. И слишком много успел почувствовать всякого за последние… два?.. три?.. четыре часа?.. И еще, хотя Кроули очень не хотел этого признавать даже перед самим собой, «нравиться просто так» было на удивление приятно. Пускай даже он нравился совершенному утопырку, которого, по всему, не смутило бы, прими Кроули прямо сейчас посреди коридора змеиный облик. Он уже достаточно понял, чтобы примерно представлять себе возможный ход мысли… Наверное, Дэвид бы тогда радостно промурлыкал что-нибудь вроде: «Вау, у тебя теперь два члена, как интересно!» Есть ли у него сейчас хоть один, Кроули никак не мог сообразить – и не был уверен, что хочет доводить до момента, когда этот вопрос станет иметь ключевое значение. Вообще-то он по-прежнему считал, что лучше все прекратить прямо сейчас, во избежание… чего-нибудь… Но целоваться было на удивление приятно – и поэтому перестать никак не получалось. Длинные пальцы, совершающие сложное путешествие по поверхности тела Кроули, тоже вызывали сплошь приятные ощущения – настолько острые и горячие, что, кажется, член у Кроули сейчас все-таки был. И, гадство. Он понимал. Что паршивцу Дэвиду тоже все очень нравится – по частому дыханию, по тому, как он прижимался теснее и по отвратительно довольной физиономии в те короткие моменты, когда они друг от друга слегка отлеплялись. «Интересно, что там в Аду положено за совращение демонов?..» – обреченно подумал Кроули, сползая по стене вниз, потому что на него нахлынуло непойми откуда взявшееся облегчение. Такое сильное, что он чуть снова дышать не перестал. С этим эмпатическим засранцем, который его совершенно не боялся, что бы Кроули ни делал, ни говорил о себе и ни показывал – вдруг оказалось можно расслабиться. И, чтоб ему провалиться, Кроули до этой секунды даже не представлял, как ему этого не хватало… И наверняка на трезвую голову все будет выглядеть куда хуже, но сейчас ему было хорошо. Дальнейшие воспоминания потонули в тумане, ничего, кроме этого абстрактного телесного и чувственного «хорошо», по себе не оставив. Кроули, впрочем, знал, что из коридора они в итоге все-таки выбрались и, как ни в чем не бывало, продолжили поиски Джима и Мика. И даже преуспели. Это было последнее, что Кроули удавалось вспомнить: как Джима они все-таки нашли, а потом как-то оказались на улице и шлялись среди предрассветной серости по Сохо, распевая, совершенно внезапно, «Правь, Британия, морями!». И участие Игги делало их с Дэвидом нетрезвое исполнение окончательно чудовищным, потому что он случайным образом добавлял в конце некоторых строчек «еб твою мать» выразительным басом. Когда они оказались на соседней от ангельского магазина улице, Кроули внезапно наглухо перекрыло – и он всерьез вознамерился «зайти в гости» и «поговорить наконец начистоту». Слава всем силам Ада, эти двое его удержали, в какой-то момент –практически силком. А Кроули им этими самыми силами Ада грозился и заявлял, что ни один смертный не может противостоять воле зла, но, по счастью, ничего начудесить был уже не в состоянии, только случайно слегка впечатал Джима в ближайший фонарный столб. Потом Дэвид убеждал его, что магазин и Азирафель из него и завтра никуда не денутся, а на трезвую голову Кроули сможет формулировать свои признания намного лучше. А Джим рассказывал, что «все бабы, с которыми он пытался объясниться спьяну, теперь с ним вообще не разговаривают». Этот веский аргумент подействовал, и Кроули, который только что был предельно возмущен их поведением, проникся горячей (или горячечной) благодарностью за то, что его остановили. И обещал похлопотать за них обоих перед начальством, когда понадобится. Очнулся Кроули на следующий день ближе к вечеру, у себя в квартире, совершенно не помня, как до нее добрался. Он бы предпочел забыть и все остальное, но отдельные куски этой невообразимой ночи вгрызлись ему в память намертво, навсегда став частью картины его многообразного и местами совершенно кошмарного жизненного опыта. Впрочем… Дэвид, как самый выдающийся засранец, оказался прав во всем, и, одновременно с желанием вытравить эти воспоминания из памяти отбеливателем, Кроули от них, странным образом, делалось легче. Хотя их беседы были чудовищны, вся эта херня с поцелуями в коридоре не лезла вообще ни в какие ворота, а попытку Кроули вторгнуться под утро в магазин Азирафеля следовало включить в антологию пьяного идиотизма отдельным, особо почетным примером. Будто Кроули, позволив себе за один день дохрена всего, чего не позволял сотнями лет, сбросил из воображаемого мешка с камнями, который давил на него так же, как на Дэвида давила слава, несколько штук. Насовсем. И мешок больше не был таким тяжелым. И еще – будто теперь каждый раз, когда Кроули начинало казаться, что происходит кромешный пиздец, один совершенно чокнутый смертный кладет ему руку на плечо, говорит: «Да ладно тебе!» – и улыбается своей блаженной улыбкой до ушей. Кроули был уверен, что ровно так, или почти так, он бы и отреагировал, узнай о случившемся. За время всех событий безумной вечеринки Дэвид смог его в этом полностью и стопроцентно убедить.